Уильям Йейтс – Избранное (страница 3)

Я восхищаюсь тем, как Йейтс принял вызов мира, настояв на своих условиях, четко определив, в чем он может пойти на компромисс, а в чем нет. Он никогда не соглашался вести спор в чуждых ему терминах, выдвигая взамен свои. Полагаю, что эта безапелляционность, эта кажущаяся надменность — пример для всякого художника, которому необходимо отстоять свой язык, свое видение, свои собственные ориентиры. Пусть это со стороны покажется нарочитым, вычурным или же наивным — для художника это необходимое средство, чтобы защитить свое искусство, свою цельность.

Всю жизнь Йейтса не переставали упрекать за причудливость его философии, за суеверия, эксцентричность и высокомерную манеру. За фей и духов. За увлечение ренессансными дворами Тосканы и старинными усадьбами Голуэя. За Фазы Луны и Великое Колесо. Какой в них смысл, спросит добропорядочный гражданин? Почему мы должны слушать этого легковерного эстета, пересказывающего нам россказни невежественных крестьян, этого сноба, скитающегося по богатым поместьям и романтизирующего феодальный класс, этого шарлатана, перекраивающего историю и предсказывающего будущее с помощью диковинных геометрических фигур и астрономических знаков?»[7]

Шеймас Хини пытается ответить «добропорядочному гражданину» на понятном ему языке, объясняя, что магическое мировоззрение Йейтс усвоил еще в детстве, слушая рассказы ирландских крестьян на родине своих предков в графстве Слайго. Что он нашел в нем тот элемент самобытности, которая могла бы отличить ирландскую поэзию от остального мира. Что в поверьях старины и в своих поэтико-философских построениях он обрел защиту от рационализма и пошлого материализма века, очертив ими суверенную территорию искусства.

Это и было для него главное слово — тот символ веры, который он избрал еще подростком. В двадцать три года он писал другу:

Вся моя жизнь — в стихах. Ради них я бросил свою жизнь в ступу. Я растолок в ней юность и дружбу, покой и мирские надежды. Я видел, как другие наслаждаются жизнью, пока я стоял в стороне один, рефлектируя и что-то бормоча, — мертвое зеркало, в котором отражается живой мир. Я похоронил свою юность и возвел над ней гробницу из облаков.

Не изменить себе — самое трудное для человека в этом изменяющемся мире. Недаром последнее стихотворение Йейтса «Черная башня» прославляет связанных клятвой защитников последней цитадели, которые не поддаются ни посулам врагов, ни доводам о бесцельности сопротивления, ни надеждам на скорую подмогу. Пример для них — древние герои кельтских преданий, которых даже хоронили стоя в знак уважения к их мужеству.

Стоя в могилах спят мертвецы, Но бури от моря катится рев. Они содрогаются в гуле ветров, Старые кости в трещинах гор.

Йейтс прошел длинный путь. Его старшими современниками были поэты-прерафаэлиты, которым он подражал, друзьями — лондонские декаденты и ирландские мистики рубежа веков, в поздние годы ему пришлось вытерпеть упреки и насмешки молодых, «социально ориентированных» поэтов. Мир-оборотень глядел ему в глаза, ужас времени и старости пугал, испытывая крепость его духа. Его поэзия прошла сквозь все это и, как Феникс, возродилась из огня такой же юной и прекрасной, как прежде.

Справедливо сказал Томас Элиот: «Йейтс родился в то время, когда общепринятой была доктрина «Искусства для искусства», а умер — когда от искусства требовалось служение обществу. Но он твердо верил в свой путь, который проходил между этими двумя крайностями, и не отклонялся ни к той, ни к другой. Он показал, что художник, который служит своему искусству с полной отдачей, тем самым совершает подвиг во имя своего народа и всего человечества».

СТИХОТВОРЕНИЯ

КЕЛЬТСКИЕ СУМЕРКИ (1880—1905)

ИРЛАНДИИ ГРЯДУЩИХ ВРЕМЕН

Знай, что и я в конце концов Войду в плеяду тех певцов, Кто дух ирландский в трудный час От скорби и бессилья спас. Мой вклад ничуть не меньше их: Недаром вдоль страниц моих Цветет кайма из алых роз — Знак той, что вековечней грез И Божьих ангелов древней! Средь гула бесноватых дней Ее ступней летящий шаг Вернул нам душу древних саг; И мир, подъемля свечи звезд, Восстал во весь свой стройный рост; Пусть так же в стройной тишине Растет Ирландия во мне. Не меньше буду вознесен, Чем Дэвис, Мэнган, Фергюсон; Ведь для способных понимать Могу я больше рассказать О том, что скрыла бездны мгла, Где спят лишь косные тела; Ведь над моим столом снуют Те духи мира, что бегут Нестройной суеты мирской — Быть ветром, бить волной морской; Но тот, в ком музыка жива, Их ропот претворит в слова, Уйдет путем правдивых грез Вслед за каймой из алых роз. О танцы фей в сияньи лун! — Земля друидов, снов и струн. И я пишу, чтоб знала ты Мою любовь, мои мечты; Жизнь, утекающая в прах, Мгновенней, чем ресничный взмах; И страсть, что маятник времен Звездой вознес на небосклон, И весь полночных духов рой, Во тьме снующих надо мной, Уйдет туда, где, может быть, Нельзя мечтать, нельзя любить, Где дует вечности сквозняк И Бога раздается шаг. Я сердце вкладываю в стих, Чтоб ты, среди времен иных, Узнала, что я в сердце нес — Вслед за каймой из алых роз.

ОСТРОВ ИННИШФРИ

Я стряхну этот сон — и уйду в свой озерный приют,