Уильям Уилки Коллинз – Лунный камень (страница 20)

С самого начала инспектор взял с Пенелопой слишком резкий тон.

– Слушайте внимательно, барышня, и говорите только правду.

Пенелопа немедленно взвилась на дыбы.

– Я не приучена лгать, мистер полицейский! И если мой отец будет здесь стоять и слушать, как меня обвиняют в обмане и воровстве, не пускают в собственную спальню и губят мою репутацию – единственное достояние бедной девушки, – значит, он плохой отец и не тот, за кого я его принимала!

Вовремя сказанное мной слово вернуло правосудие и Пенелопу на более ровную дорогу. Вопросы и ответы пошли гладкой чередой, но так и не принесли ничего достойного упоминания. Моя дочь сама видела вчера вечером, как мисс Рэчел положила алмаз в ящик шкафчика. Когда она явилась к мисс Рэчел с чашкой чая в восемь утра, обнаружила ящик открытым и пустым. После этого подняла тревогу – на этом показания Пенелопы заканчивались.

Затем мистер инспектор попросил встречи с мисс Рэчел. Пенелопа передала его просьбу через закрытую дверь. Ответ поступил тем же путем:

– Мне нечего сообщить полиции. Я никого не принимаю.

Опытный офицер был в равной мере удивлен и обижен таким ответом. Я сказал, что юная леди нездорова, и предложил встретиться с ней позже. После этого мы опять спустились по лестнице и наткнулись в передней на мистера Годфри и мистера Фрэнклина.

Обоих джентльменов, превратившихся в пленников дома, попросили пролить какой-либо свет на происшествие. Ни один из них ничего не мог рассказать. Слышали ли они ночью какой-нибудь подозрительный шум? Нет, ничего, кроме шелеста дождя. А что же я, заснувший позже их обоих? Тоже ничего не слышал? Ничего! Отпущенный восвояси, мистер Фрэнклин, все еще придерживаясь пессимистического взгляда на следствие, шепнул мне:

– От этого человека не будет никакого проку. Главный инспектор Сигрэв – осел.

Мистер Годфри, освободившись, в свою очередь прошептал:

– Никогда не видел более компетентного человека, Беттередж. Я ему полностью доверяю!

Сколько людей, столько и мнений, сказал кто-то из древних, живших задолго до моего времени.

Следующий шаг мистера инспектора привел его обратно в «будуар». Мы с дочерью следовали за ним по пятам. Он вознамерился проверить, не сдвинута ли с привычного места мебель. Первоначального осмотра, очевидно, не хватило.

Пока мы совали носы за кресла и столы, дверь спальни внезапно распахнулась. После отказа с кем-либо встречаться мисс Рэчел, к нашему изумлению, сама вышла к нам. Она взяла с кресла соломенную шляпку и обратилась к Пенелопе с вопросом:

– Мистер Фрэнклин Блэк что-нибудь просил вас передать мне сегодня утром?

– Да, мисс.

– Он желал говорить со мной, не так ли?

– Да, мисс.

– Где он сейчас?

Услышав голоса внизу на террасе, я выглянул в окно и увидел обоих джентльменов, гуляющих вместе. Отвечая вместо дочери, я сказал:

– Мистер Фрэнклин на террасе, мисс.

Не говоря больше ни слова, не удостоив инспектора, попытавшегося было заговорить с ней, даже взгляда, бледная как смерть и погруженная в свои мысли, мисс Рэчел вышла из комнаты и спустилась к кузенам на террасу.

Считайте это признаком неуважения и дурных манер, но я ни за что в жизни не мог отказаться от того, чтобы выглянуть из окна на мисс Рэчел и джентльменов. Юная леди прямиком подошла к мистеру Фрэнклину, будто не замечая вовсе мистера Годфри, который немедленно удалился, оставив их наедине. Она сказала мистеру Фрэнклину что-то очень резкое. Вся сцена заняла мало времени, и слова ее, судя по выражению лица мистера Фрэнклина, поразили его до глубины души. Оба еще стояли на террасе, когда там же появилась миледи. Мисс Рэчел заметила ее, бросила еще несколько слов и внезапно, не дожидаясь матери, вернулась в дом. Миледи была удивлена и, заметив, что мистер Фрэнклин тоже удивлен, заговорила с ним. Мистер Годфри тоже подошел и подключился к разговору. Мистер Фрэнклин шел между ними, очевидно рассказывая им, что произошло, однако и миледи, и мистер Годфри вдруг остановились, как громом пораженные. Больше я ничего не увидел – дверь в кабинет резко распахнулась. Мисс Рэчел прошла в свою спальню, взбешенная и злая, с яростью в глазах и румянцем на щеках. Мистер инспектор опять попытался задать ей вопрос.

– Я вас не вызывала! – оборвала она его. – Вы мне не нужны. Мой алмаз не вернуть. Ни вы и никто другой его не найдут!

С этими словами она ушла к себе и закрыла дверь на ключ. Пенелопа, стоявшая к двери ближе всех, услышала, как мисс Рэчел, оставшись одна, тут же разрыдалась.

То гнев, то слезы! Что это означало?

Главному инспектору я объяснил: это означало, что мисс Рэчел расстроена пропажей драгоценного камня. Заботясь о семейной чести, я был огорчен несдержанностью юной госпожи, пусть даже в отношении офицера полиции, и постарался насколько можно ее выгородить. В душе я был озадачен неуместным языком и поведением мисс Рэчел настолько, что не находил слов. Из сказанного ей на пороге спальни я сделал единственно возможный вывод: появление в доме полиции смертельно оскорбило ее, а изумление мистера Фрэнклина на террасе вызвано тем, что она прямо об этом ему заявила (как человеку, принимавшему самое деятельное участие в вызове полиции). Если моя догадка верна, то по какой причине, потеряв алмаз, она возражала против присутствия в доме людей, назначение которых состояло в его розыске и возвращении? И откуда, черт возьми, ей знать, что Лунный камень никогда не найдут?

В сложившейся обстановке нечего было и надеяться, чтобы хоть кто-то в доме мог ответить на эти вопросы. Мистер Фрэнклин, похоже, считал делом чести не делиться тем, что услышал на террасе от мисс Рэчел, ни с кем из прислуги, даже с таким старым слугой, как я. Мистер Годфри как джентльмен и член семьи, возможно, был облечен доверием мистера Фрэнклина, но, как и положено, соблюдал конфиденциальность. Миледи, несомненно, тоже знала тайну разговора и была единственной, кого мисс Рэчел допускала к себе, однако открыто признавала, что не понимает, почему дочь так себя ведет.

– Ты бесишь меня, когда говоришь об алмазе! – Материнского авторитета хватило лишь на то, чтобы выжать из мисс Рэчел эту фразу.

Итак, мы зашли в тупик и с мисс Рэчел, и с Лунным камнем. В первом случае миледи была бессильна нам помочь. Во втором (как вы сами вскоре увидите) мистер Сигрэв быстро приближался к состоянию, в котором оставалось только развести руками.

Обшарив весь «будуар» и не обнаружив никаких следов на мебели, наш знаток обратился за советом ко мне, интересуясь, кто из слуг знал, а кто нет, где алмаз был оставлен на ночь.

– Я знал, сэр, – сказал я. – Еще знал лакей Самюэль, потому что находился в зале, когда обсуждался вопрос хранения алмаза. Моя дочь, как уже сказала вам, тоже знала. Или она, или Самюэль могли обмолвиться об этом другим слугам или же другие слуги сами могли невольно подслушать разговор через боковые двери залы, которые были открыты и выходили на лестницу черного входа. В сущности, любой в доме мог знать, где ночью лежал алмаз.

Мой ответ очертил слишком широкое поле для подозрений, поэтому мистер инспектор попытался его сократить, задавая наводящие вопросы о характере слуг.

Я тотчас подумал о Розанне Спирман. Однако подозревать бедняжку в краже было для меня и неуместно, и нежелательно – за все время ее честность не вызвала у меня ни малейших сомнений. Надзирательница исправительного дома рекомендовала ее миледи как искренне раскаявшуюся и полностью заслуживающую доверия девушку. Пусть главный инспектор первым найдет повод, чтобы ее заподозрить, – только в этом случае я был бы обязан рассказать ему, как Розанна попала на службу к моей хозяйке.

– Все наши люди имеют превосходный характер, – сказал я. – Все они заслуживают доверие, которое им оказывает хозяйка дома.

После этого мистеру Сигрэву ничего не оставалось, как самому начать проверку репутации слуг.

Их опросили одного за другим. Один за другим они сообщили, что им нечего сказать, сделав это (по крайней мере, в случае женщин) многословно и с большим недовольством из-за того, что их не впускают в собственные спальни. Всех их отправили обратно по местам на первый этаж и только Пенелопу вызвали на второй допрос.

Гневная вспышка моей дочери в «будуаре» и та готовность, с какой она решила, что ее подозревают, похоже, произвели на инспектора Сигрэва негативное впечатление. Ему также не давало покоя то, что Пенелопа была последней, кто видел алмаз ночью. После окончания второго допроса дочь вне себя прибежала ко мне. У нее больше не оставалось сомнений, что офицер полиции, по сути, объявил ее воровкой! Я не мог поверить, что он оказался таким (выражаясь словами мистера Фрэнклина) ослом. Хотя инспектор ничего не говорил вслух, то, как он смотрел на мою дочь, оставляло неприятный осадок. Я поднял на смех бедную Пенелопу, выдав ее обиду за несерьезную мелочь, чем она, разумеется, и являлась. Но в душе, боюсь, сам по-глупому негодовал. Инспектор, признаться, испытывал мою выдержку. Дочь, закрыв лицо фартуком, села в углу, совершенно убитая горем. Вы скажете: ну и глупо. Могла бы не спешить, дождаться официального обвинения. Будучи человеком такого же склада, как вы, я, пожалуй, соглашусь. И все-таки мистеру главному инспектору следовало помнить… неважно, что ему следовало помнить. Пошел он к черту!