Уильям Тенн – Уинтроп был упрям (страница 9)

— Откуда вы знаете, что он хочет уничтожить себя? — зарыдала Мэри Энн. — Я никогда не слышала от него подобного! Он считается… вашим другом! Может быть, он случайно попал в неприятности более серьезные, чем ожидал, и не может выбраться. Я уверена, что так и есть. О… бедный Гигио! Пока мы здесь разговариваем, его убивают!

Флюрит задумалась.

— Может, вы в чем-то и правы. Он романтик и от общения с вами получил разные хвастливые авантюристические понятия. Раньше он не предпринимал ничего такого рискованного. Но скажите мне, как вы думаете, стоит вмешаться в суверенные права личности только для того, чтобы спасти старого и дорогого друга?

— Я не понимаю вас. — беспомощно сказала Мэри Энн. — Конечно! Почему бы вам не позволить мне… сделайте, что можно, и пошлите меня к нему. Пожалуйста!

Молодая женщина поднялась и покачала головой.

— Нет, я, думаю, буду полезнее. Должна сказать, этот романтизм заразителен. И, — она рассмеялась, — немного интригующий. Ваши люди в двадцатом веке ведут такую жизнь!

Прямо на главах Мэри Энн она начала быстро съеживаться. Раздалось шипение, словно погасла свеча, и ее тело, казалось, проникло в микроскоп.

Теперь Гигио упал на одно колено. Амебы, которые окружали его, либо сбежали, либо были проглочены. Он вращал мечом над головой, пока «Балантидиум» бросалась то с одной, то с другой стороны, но выглядел очень усталым. Губы его были сжаты, глаза сощурились от отчаяния.

А затем огромное существо пошло прямо вниз, проводя ложную атаку, и, когда он ударил мечом, легко уклонилось и ударило его с тыла. Гигио упал, выронив свое оружие.

Забили волоски-псевдоподии, чудовище плавно повернулось вокруг своей оси, чтобы воронкообразный рот оказался впереди, и ринулось в последнюю атаку.

Огромная рука, размером со всего Гигио, появилась в поле зрения и отбросила чудовище в сторону. Гигио встал на ноги, поднял меч и недоверчиво взглянул вверх, Он с облегчением выдохнул, затем улыбнулся. Флюрит, очевидно, перестала уменьшаться, остановившись на размерах в несколько сот микрон. Тело ее не было видно Мэри Энн в поле микроскопа, но было отлично видно «Балантиднум коли», которая развернулась и умчалась прочь.

И в оставшиеся минуты запора не было ни единого существа, которое проявило хотя бы смутную склонность подивиться соседству Гигио.

К изумлению Мэри Энн, первыми словами Флюрит к Гигио, когда он появились рядом с ней в полный рост, были извинения:

— Прости пожалуйста, но твоя задиристая подруга заставила меня взволноваться о твоей безопасности. Если ты хочешь обвинить меня в нарушении Конвенции и вмешательстве в тщательно подготовленные планы самоубийства…

Гигио жестом велел ей замолчать.

— Забудем это. Ты спасла мне жизнь и, насколько я знаю, я хотел быть спасенным. Если я возбужу против тебя процесс о вмешательстве в мое подсознание, то по всем правилам, мы должны будем вызвать на суд мое сознание в качестве свидетеля в твою защиту. Дело может затянуться на месяцы, а я слишком занят.

Молодая женщина кивнула.

— Ты прав. Нет ничего хуже, чем тяжба шизоида, она ведет к осложнениям и игре словами. Но все же я благодарю тебя — я не собиралась спасать тебе жизнь. Не знаю, что толкнуло меня на это.

— Это все она, — указал Гигио на Мэри Энн. — Век субординации всеобщей войны, тотального подслушивания… Я знаю, это заразительно.

Мэри Энн прорвало.

— Ну, хватит Никогда в жизни… я… я… я не могу в это поверить! Сначала она не хочет спасать тебе жизнь, потому что это было бы вмешательство в твое подсознание — в подсознание! Потом, когда она все же кое-что сделала, то извиняется перед тобой… Она извиняется! И ты, вместо того, чтобы поблагодарить ее, говоришь так, словно прощаешь ее за… за оскорбление действием! А затем ты начинаешь оскорблять меня… и… И…

— Прости, — сказал Гигио, — я не намеревался оскорблять тебя, Мэри Энн, ни тебя, ни твой век. Вообще-то мы должны помнить, что это был первый век новых времен, это был кризис, с которого началось выздоровление. И в очень многих случаях это был действительно великий и предприимчивый период, в котором Человек, по сравнению с прошлым, осмелился на многое, чего ие пытался делать до тех пор.

— Ладно. В таком случае… — Мэри Энн откашлялась и почувствовала себя лучше. И в этот момент она увидела, как Гигио и Флюрит обменялись явно намекающими усмешками. Она сразу перестала чувствовать себя лучше. Будь прокляты эти люди! Кто, по-ихнему, они такие?

Флюрит пошла к желтому квадрату выхода.

— Мне нужно идти, — сказала она, — я лишь пришла попрощаться перед моей трансформацией. Пожелай мне удачи, Гигио.

— Трансформацией? Так скоро? Ну, наилучшего тебе курса. Мне было хорошо с тобой, Флюрит.

Когда женщина вышла, Мэри Энн взглянула на глубоко задумавшегося Гигио и нерешительно спросила:

— Что это значит — трансформация? И она сказала, что это главная трансформация. Я ничего не слышала об этом.

Темноволосый молодой человек еще секунду глядел на стену.

— Мне лучше не говорить, — сказал он, наконец, больше самому себе. — Это одна из концепций, которую ты найдешь отвратительной, как нашу активную еду, например. Кстати, об еде — я голоден. Голоден, ты слышишь? Голоден!

Секция станы сильно вздрогнула от его голоса и выдвинула ив себя руку. На конце руки балансировал поднос. По-прежнему стоя, Гигио начал есть прямо с подноса.

Он ничего не предложил Мэри Энн, которая только обрадовалась. Она мельком увидела, что это было нечто вроде пурпурных спагетти, которые он страшно любил.

Может быть, они были хороши на вкус. Может быть, нет. Она не знала. Она знала только. что никогда не сможет заставить себя есть то, что само лезет в рот и извивается, как только попадает туда.

Это была одна из вещей здешнего мира. Вещи, которые эти люди едят!

Гигио поднял взгляд и увидел ее лицо.

— Мне бы хотелось, чтобы ты попробовала, Мэри Энн, — грустно сказал он. — Это добавит тебе целое новое измерение в еде. Подумай об этом. В дополнение к вкусу, строению и аромату ты испытаешь движение. Еда не лежит вяло и неподвижно у тебя во рту, но красноречиво выражает свое делание быть съеденной. Даже ваш приятель Уинтроп, в своем роде кулинарный эстет, согласился однажды со мной, что центаврианские либалилилы готовятся во всех сочетаниях его любимой еды. Видишь ли, они немного телепаты и могут приноравливать свой вкус к кулинарным желаниям пожирающих их персон. Таким образом, ты получаешь…

— Благодарю, но пожалуйста! Мне абсолютно и совершенно тошно даже думать об этом.

— Ладно. — Он покончил с едой и кивнул стене. Стена втянула в себя руку и поднос. — Сраюсь. Я лишь хотел, чтобы ты хотя бы попробовала до своего отбытия. Только попробовала.

— Кстати, об отбытии. Для этого я и пришла сюда. У нас неприятности.

— О, Мэри Энн! Я надеялся, ты пришла повидаться со мной наедине, — сказал он, безутешно опустив голову.

Она не могла бы сказать, был он насмешлив или серьезен. Она рассердилась, так как это был легчайший способ справиться с ситуацией.

— Послушай, Гигио, ты последний человек на Земле — в прошлом, настоящем и будущем, — с которым я бы хотела увидеться снова. И ты знаешь, почему! Любой человек, который… говорит девушке то, что ты сказал м-мне, и в т-такое в-время…

Она откинулась на стену и, к ее крайней досаде, голос ее прервался. Слезы брызнули из глаз и потекли по лицу. Она решительно поджала губы, чтобы они не дрожали.

Гигио выглядел теперь действительно смущенным. Он присел на угол стола, который стал под ним извиваться более неравномерно.

— Извини, Мэри Энн. Я действительно ужасно, искренне сожалею об этом. Я никогда бы не стал заниматься с тобой любовью при первой встрече Даже без наших существенных временных и культурных различий, я уверен, ты знаешь так же, как и я, что у нас очень мало общего. Но я нахожу, что ты… ну, ужасно привлекательна, неодолимо привлекательна. Я нахожу, что ты возбуждаешь, как ни одна женщина моего времени или любая из женщин, что я когда-либо встречал в своих посещениях будущего. Я не могу сопротивляться такой привлекательности. Одного я не мог предвидеть — это подавляющий эффект косметики, которая была на тебе. Настоящее осязательные ощущения были свыше моих сил.

— Но ты сказал совсем не это. И как ты сказал! Ты провел пальцем по моему лицу и губам и протянул: «Скользкие! Скольз-кие!» — зло передразнила она его, чтобы окончательно овладеть собой.

Гигио пожал плечами.

— Я уже сказал, что извиняюсь. Но, Мэри Энн, если бы ты только знала, какие эмоции вызываешь у высоко воспитанного чувства осязания. Эти испачканные красным губы… Я уж молчу об этой измельченной дряни на твоих щеках! Я допускаю, что это не извиняет меня, но я лишь пытаюсь дать тебе понять, почему у меня так глупо это вырвалось.

— Я полагаю, ты думаешь, что я стану гораздо приятнее, если обстиргу волосы, как некоторые из этих женщин — как эта ужасная Флюрит!

Он улыбнулся и покачал головой.

— Нет, Мэри Энн, ты не можешь быть, как они, а они не могут быть, как ты. Здесь совершенно разные понятия женственности и красоты. В твоем периоде огромное внимание уделялось физическому подобию, использованию искусственных подпорок, которые должны приближать женщину к некоему универсальному идеалу, к идеалу, который содержит такие составные, как губная помада, гладкое лицо и особые формы тела. Мы же делаем акцент на различии, в особенности на эмоциональном различии. Чем больше эмоций может проявлять женщина, и чем более они будут сложными — тем она считается более впечатляющей. Насчет бритья голов: оно для того, чтобы показывать внезапно появляющиеся неуловимые морщинки, которые будут невидны, если изрядная область головы покрыта волосами. И поэтому мы называем лысую головку женщины ее хмурящейся славой.