Уильям Стирнс Дэвис – Один день в Древнем Риме. Исторические картины жизни имперской столицы в античные времена (страница 5)

Все образованные римляне писали и говорили на греческом языке, в противоположность англичанам и американцам, которые и не подумают использовать в повседневности французский язык. Учебники, созданные на берегах Тибра, были написаны на несравненном языке Эллады, и только самые невежественные римляне не смогли бы понять обиходные фразы, сказанные по-гречески. Короче говоря, Древний Рим являлся двуязычным городом. Правивший в это время император Адриан оказался таким приверженцем языка и культуры Эллады, что недруги называли его «гречонком». Было похоже на то, что Афины и Коринф одержали победу над своими завоевателями.

Очарование и гнет улиц. По мере того как солнце поднимается над горизонтом, каждый клочок улицы все больше заполняется толпой, из кузницы начинает доноситься звонкий стук металла о металл, шум другого рода исходит из мастерской плотника. Если постараться различить все новые и новые звуки, исходящие с разных сторон, то со второго этажа до нас донесется голос, мощно декламирующий какой-то текст, – это начала свою деятельность школа риторики, и честолюбивый юноша громко обличает давно мертвого тирана Фалариса[14]. У стены своего дома, почти перегородив собою весь «тротуар», расположился неописуемого вида парикмахер, он сидит на стуле и обрабатывает свою покорную жертву большими клацающими ножницами. Рядом с ним примостился парнишка-поваренок, присматривающий за двумя жаровнями, на одной из которых кипит бобовая похлебка, а на другой истекают жиром маленькие колбаски. Вокруг них толпятся несколько человек, возможно, ремесленники или те, кому предстоит тяжелый рабочий день, они спешат насладиться обильным завтраком. Едва ли не касаясь едоков, протискивается крестьянин, погоняющий своего ослика, по бокам которого висят корзины, наполненные зеленью и овощами.

Шум на улице постоянно усиливается. Из соседнего переулка доносятся крики. Аукционер пришел конфисковать мебель обанкротившегося торговца, и мольбы несчастного возносятся к небесам. Все владельцы лавчонок вразнобой, но во всю глотку расхваливают свои товары, когда мимо проходит потенциальный покупатель. Вдруг раздается металлический лязг и бряцание оружия; расталкивая толпу, маршем проходит десяток солдат по пять в ряд, маршируя, они высокомерно не глядят по сторонам, зная, что им уступят дорогу, рядом с ними вышагивает их optio (заместитель центуриона). Их начищенные латы, блестящие шлемы вкупе с красными килтами, спускающимися из-под кирас, ясно дают всем понять, что это идут преторианцы, гордые своей принадлежностью к гвардии императора. Позолоченные щиты преторианцев заброшены за спину; их лязг заставляет рабов поскорее расступиться перед солдатами, а нерасторопных граждан Рима они расталкивают перед собой тупыми концами копий под высокомерные кивки офицера с широким красным плюмажем на гребне шлема.

Редко когда они маршируют без того, чтобы темп их шагов не задавала какая-то варварская музыка. В ней можно различить звуки кастаньет, труб, барабанов и систров (знаменитых бронзовых трещоток), под нее солдаты поют нечто столь же немелодичное. Размахивая руками с зажатыми в них тупыми мечами или стуча ими о легкие щиты, мимо нас двигается группа жрецов и жриц Кибелы, странной азиатской богини. Женщина, смуглокожая сириянка, крутится в неистовом танце, ее волосы летят в воздухе вокруг головы, жрецы богини, надувая щеки, дуют в свои инструменты. Все они шествуют в свой храм, чтобы провести там день в оргиях в честь богини.

Процессии, сопровождающие важных аристократов. Внезапно на улице наступает краткая тишина. Молодые люди в ливреях идут, занимая всю ширину улицы, размахивая белыми жезлами и крича: «Дорогу, дорогу для его превосходительства!» По толпе пробегает шепот: «Это претор[15] Фундинус!» Торговцы прекращают расхваливать свои товары. Все застывают на своих местах, а люди с головными уборами поспешно обнажают головы[16], поскольку претор представляет «величие народа Рима». Вслед за его viatores (расчищающими дорогу) следует целая группа облаченных в тоги его клиентов, предшествующая самому магистрату. Сам же претор восседает в голубом, украшенном кисточками паланкине, который несут восемь высоких каппадокийцев одинакового роста, идущих в ногу. Непосредственно перед паланкином шествуют два надменных ликтора, почетная стража, неся на плечах fasces (фасции – пучки перевязанных шнуром или стянутых ремнем вязовых или березовых прутьев[17]). Рядом с паланкином держался холеный человек греческой внешности – доверенный вольноотпущенник, выполнявший конфиденциальные поручения магистрата. Сзади следовали еще клиенты и целая свита рабов. Фундинус иногда отвечал кивком на непрерывные приветствия из толпы. Он сидел, качаясь на подушках паланкина, боковые занавеси были слегка отдернуты, так чтобы все видели пурпурное шитье на его парадной тоге. В руках он держал наполовину развернутый свиток – лучшая возможность вроде бы невзначай продемонстрировать народу свою книжную ученость.

Шествующей процессии претора, однако, встретилась другая – двигавшаяся ему навстречу. Сначала показалась большая свита красивых рабов, облаченных в коричневые одежды, причем каждый из них нес на плече ящичек или сверток; за ними следовала группа симпатичных рабынь-левантинок, одетых, правда, чересчур ярко. Вслед за ними коричневокожий мальчишка-слуга нес на руках прирученную обезьянку, за ним притворно улыбающаяся кельтская рабыня несла большую корзину, сквозь прутья которой можно было видеть небольшую и постоянно метавшуюся комнатную собачку. Следом шла прекрасная охрана из самых доверенных рабов и вольноотпущенников, некоторые из них несли музыкальные инструменты, а кое-кто небольшие шкатулки, по всей видимости, с драгоценностями. И наконец, в паланкине, который несли на плечах восемь рабов в легких красных ливреях, плыла сама знатная матрона – жена бывшего консула, мульти-миллионерка Фаустина.

Путешествующая знатная дама. «Ее великолепие» (Clarissima) тоже возлежала в паланкине на подушках, сохраняя на лице заученное выражение безразличия и скуки, позволяя всей улице любоваться шелковистым отливом ее вышитой накидки, драгоценным камнем в основании ее опахала из страусовых перьев, золотой пылью, которой служанки время от времени осыпали длинную волну ее каштановых волос, крупными жемчугами – ими были унизаны мочки ее ушей, шея и каждый палец. Женщина всего лишь совершала один из своих постоянных переездов от дворца на Виминале в одно из своих десяти пригородных имений. При этом она считала ниже своего достоинства путешествовать менее чем в сопровождении двух сотен рабов и вольноотпущенников. Вполне вероятно, что ее дед сам был вольноотпущенником; ну и что? – официальный статус сдается перед блеском золота.

Ликторы Фундинуса сняли с плеч свои фасции; носильщики поспешно опустили паланкин на камни улицы. Когда обе процессии остановились, магистрат поспешил подойти к паланкину знатной матроны. Фаустина явно была в хорошем расположении духа. Она изящно погладила претора по щеке перьями своего веера. Магистрат вернулся к своему паланкину и возлег на его подушки с улыбкой на лице – возможно, он получил приглашение на одну из частных вечеринок в Тускулуме[18], где должно было собраться изысканнейшее общество. Две процессии разошлись, так что носильщики едва не касались друг друга локтями, и улица снова обрела свой всегдашний плебейский вид.

Приветствия: традиционные поцелуи. Когда уличная толпа несколько редеет и можно рассмотреть отдельные типы прохожих и их лица, становятся заметны некоторые вещи. Прежде всего это взаимные приветствия – по отношению к тем, кто имеет удовольствие передвигаться в паланкине. Ни один житель Рима в дорогих одеждах не может проделать сколько-нибудь длинный путь, чтобы с ним не здоровались. Похоже, здесь все друг друга знают. Считается вполне вежливым поприветствовать недостаточно близкого знакомого возгласом «Ave!» («Привет!») или «Salve!» («Надеюсь, ты здоров!»), а когда он ответит тем же, закончить, добавив «Vale!» («Удачи!»).

Но куда более серьезным приветствием являются непрерывные поцелуи. Вот степенный пожилой римлянин в тунике с узкой красной полосой (символ принадлежности к сословию всадников) шествует по улице, сопровождаемый двумя нарядно одетыми рабами-подростками. Неописуемого вида оборванец проталкивается сквозь толпу к нему, хватает за руку, а затем звучно чмокает его в щеку. Без сомнения, губы мошенника покрыты грязью, а изо рта разит чесноком; однако для почтенного всадника было бы в высшей степени невежливо отстраниться от поцелуя. И нет никакой возможности увернуться от подобных непрерывных атак, разве что только передвигаться в паланкине. Поэт Марциал тщетно жаловался в своих стихах на знакомых, которые непременно хотели приветствовать его таким образом в декабре, «когда у них под носом висит настоящая сосулька». Даже императору приходилось покоряться этому обычаю, хотя подобное происходило исключительно в кругу избранных лиц – «друзей цезаря».

Толпы лентяев и паразитов. После более пристального изучения уличной толпы становится ясным еще одно обстоятельство – существование огромного числа бездельников. Толпы людей слоняются по улице туда и сюда, причем им явно нечем заняться. Ремесленничество и мелочная торговля, как будет показано позднее, ни в коем случае не считаются занятиями, достойными благородного человека, так что большинство римлян в поношенных тогах, будучи занесенными в списки на государственное вспомоществование, выдаваемое зерном, предпочитают жить в безделье, оттачивая свое остроумие, пресмыкаясь перед великими и охотясь за приглашениями на обед к ним, но ни в коем случае не желая заниматься честным трудом.