Уильям Моррисон – Миры Уильяма Моррисона. Том 3 (страница 60)
— Только заметь, зеленой зубной пасты. Так или иначе, хлорофилл символизирует растительный мир.
— Но, Джордж, ребенок понятия об этом не имеет!
— Эта идея может возникнуть у нее сама по себе. Могу держать пари, что она слышала какую-нибудь рекламу о волшебном хлорофилле, и поверила ей. А потом подсознательно использовала ее в создании своего воображаемого мира.
— И она, конечно, внушила все это Джорджи. Он ведь тоже верит в это.
— Не составляет труда убедить кого-то, еще более примитивного, чем ты, — торжественно произнес папочка. — Теперь рассмотрим сам облик той «обезьяны»…
— Тьфу! Это же просто ужасно!
— Предполагается, что у нее много ног и два рта. Думаю, мы никогда не сможем проверить это описание, — тут они оба рассмеялись, — но сама идея абсурдна. Два рта — и она одним ест, а другим одновременно говорит. Кто когда-либо слышал о подобном? Это мог придумать только ребенок. И Джорджи — как раз подходящий для этого ребенок. В конце концов, он не слишком хорошо знает, где его собственный рот. Были случаи, когда он пытался ткнуть ложкой с едой в ухо или в глаз…
— Я тоже видела два рта, — прервала их Рода. — Когда она спустилась к нам поближе.
— Правда, Рода? — улыбнулся папочка. — Но зачем обезьяне два рта?
Рода задумалась.
— Я знаю, — неожиданно сказала девочка. — Если она чувствует, что хочет смеяться и плакать одновременно, то трудно проделать это с одним ртом.
— Это серьезное объяснение, — согласился папочка. — Но я не поверю этому, пока не увижу своими глазами. А пока что, Рода, давай, успокоим Джорджи, например, подарим ему какую-нибудь твою пушистую игрушку.
— Но это не справедливо по отношению к Роде, — заметила мамочка.
— Мамочка, я не возражаю.
— Спасибо, милая. Ты очень щедрая девочка.
— Замечательная девочка, — похвалил папочка. — Когда я думаю…
Внезапно он замолчал. Рода ждала, что он скажет что-то еще, но он так и не сказал. Вместо этого он обнял ее и поцеловал.
«Интересно, — подумала Рода, — что он собирался сказать?» Она жалела, что еще не взрослая и не умеет читать его мысли, как иногда это делает мамочка. Вот только способность читать мысли других, очевидно, не делает вас счастливее. Роде казалось, что легче читать грустные мысли, и тогда вам становится тоже печально и хочется плакать, как, например, мамочке.
Рода не знала, из-за чего она еще могла быть печальной. Она также не замечала, чтобы у мамочки болела голова. Временами она слышала, как соседки жаловались мамочке на ужасные головные боли. Но мамочка никогда не жаловалась. Соседок она жалела.
Но у нее не было никаких причин жалеть себя. Вообще никаких. Все вокруг были добры, неизвестные люди присылали подарки и мамочке, и самой Роде, и папочка устраивал вечеринки чаще, чем кто-либо другой. Можно было даже подумать, что они все время старались веселиться как можно больше. А в ванной у них появлялась обезьяна, которой больше ни у кого, казалось бы, не было. Правда, Рода не могла ходить в кино. Ио, несмотря на это, ей казалось, что жизнь — очень интересная штука.
Ночью, после того, как Джорджи уснул, и прежде, чем Рода сама легла спать, жизнь стала еще интереснее. Рода весь день не занималась Лилиан Мэрилин, и когда подошла к коляске, чтобы поцеловать куклу и пожелать ей спокойной ночи, то увидела…
На цыпочках Рода побежала рассказать об этом мамочке и папочке.
— Воображение в сверхурочное время, Рода? — рассмеялся папочка. — Ну, хорошо, пойдем, поглядим на твою куклу.
Он пошел за Родой в спальню, а мамочка шла позади.
— Ага, вот колясочка, — прошептал папочка. — Ну, теперь мы увидим, действительно ли у обезьяны два рта…
Он откинул верх детской коляски и заглянул внутрь. Затем у него перехватило дыхание. Рода услышала, как он выдавил из себя едва уловимое: «Боже мой!»
Он отступил и уставился на мамочку, которая тоже смотрела в коляску, словно окаменев.
— Что случилось, папочка? — с тревогой спросила Рода. — Разве у нее не два рта?
— Рода, назад! Не приближайся к этому!
— Но почему? Она что, заболела?
Папочка схватил Роду и сильно стиснул ее.
— Забери Джорджи! — рявкнул он мамочке. — Быстрей отсюда! Запрем дверь! Мы не можем рисковать!
Из кукольной коляски послышались какие-то звуки.
— Папочка, слышишь? — закричала Рода. — Как я и говорила. Она смеется и плачет одновременно! Наверное, она взволнована, — задумчиво добавила она. — Наверное, взрослые испугали ее.
Тень выскочила из коляски и заметалась по комнате. Она прыгнула мимо папочки к мамочке — Джорджи при этом завопил, — и побежала по стенам под самым потолком.
Джорджи окончательно проснулся.
— Г’рилла! — завопил он. — Отдай моего кролика!
— Замолчи, Джорджи! — крикнула Рода. — Не пугай ее, как папочка с мамочкой.
Тень метнулась к двери ванной и мгновенно просочилась через нее. Через долю секунды раздался возбужденный крик, а затем — тишина.
Папочка осторожно заглянул в ванную.
— Никого, — хрипло сказал он.
— Оно ушло.
— Но вдруг оно вернется! — воскликнула мамочка.
— Она не вернется, — печально сказала Рода. — Вы напугали ее. Бедная обезьянка!
Папочка и мамочка переглянулись.
— Мне кажется, у Роды действительно очень сильное воображение, — дрожащим голосом прошептала мамочка.
— Только не распространяйся никому о том, что мы видели, — велел папочка. — Мы были взволнованы разговором о странном животном в детской спальне. Но на самом деле…
— У него действительно было два рта, — заупрямилась мамочка. — Я видела. Одним оно смеялось, а другим плакало. И у него очень много ног. Некоторые темные, а некоторые сияли, как драгоценные камни. Только не говори, что мне все это показалось! И не говори, что ты тоже не видел этого!
Папочка начал было что-то говорить, но тут же замолчал. И в этот момент Джорджи издал торжествующий вопль:
— Мой кролик! Г’рилла вернула моего кролика!
— Во-первых, она и не забирала его, — сказала Рода. — Ты глупый. Утром, пока мы не видели, она прибежала сюда и немного поиграла. А затем устала и заснула в кукольной коляске Лилиан Мэрилин. Держу пари, она была здесь весь день. — И Рода добавила укоризненно: — Ты испугал ее, папочка.
— Извини, Рода, — попытался улыбнуться папочка. — Но я рад, что с этим покончено.
Но Рода чувствовала, что с этим вовсе не покончено.
Утром, когда она проснулась, как всегда, рано, то первым делом пошла к коляске — посмотреть, не вернулась ли обезьяна. Но не было никаких ее следов. Лилиан Мэрилин лежала одна с закрытыми глазами и сияющими в утреннем свете розовыми щечками. Немного изогнувшись, словно у нее была беспокойная ночь, но, в целом, довольно нормально.
Рода попыталась понять, почему Лилиан Мэрилин не лежит прямо, и протянула к ней руку. И, поправляя куклу, Рода поняла, почему.
В коляске лежало что-то желтое. Должно быть, это оставила обезьяна, забыв в суматохе. Желтое, блестящее и странно теплое, словно в каком-то смысле оно было живое. Как будто это действительно была часть самой обезьяны.
Пока она держала его, ей показалось, что оно шевелится у нее в руках — а затем все вокруг взорвалось ослепительным блеском.
Когда Рода снова смогла что-то видеть, ей показалось, словно она смотрела через завесу — желтую завесу между ней и остальной комнатой, завесу, через которую было трудно смотреть.
И то, что стояло перед ней, не было человеком. Даже через завесу Рода видела, что это не совсем человек. Он был слишком большой, зеленовато-желтый, и, как у обезьяны, у него было два рта. А глаз, казалось, не было вовсе, но все же он как-то видел, что происходит вокруг. Он смотрел на нее — нет, не на нее, а сквозь нее, — и целую минуту Рода боялась его.
Он что-то сказал одним из своих ртов, и Рода покачала головой.
— Простите, мистер Папа Обезьянки, но я не понимаю вас, — извинилась девочка. — Мы не хотели пугать вашего малыша и заставить его забыть часть себя. Честное слово.
Один из его ртов рассмеялся, и он поднял Роду на руки. И, неизвестно почему, но от прикосновения его рук Рода перестала бояться.
Он снова заговорил с ней, но на этот раз не ртами, а как-то иначе. И Рода поняла его. Она прекрасно его поняла. Ему хотелось ее обнимать, что он и делал, и в то же самое время ему хотелось плакать. Он был рад, что она есть у него, и сожалел, что это ненадолго. Он чувствовал примерно то же самое, что мамочка и папочка, когда она смотрели на нее и видели, как она счастлива от подарков незнакомых людей или от того, каким тоном с ней разговаривал доктор.
Человек, который не был человеком, что-то тихо сказал ртом, который только что плакал. Это очень походило на то, как говорил доктор: «Ну, больно совсем не будет».
Больно и не было. Была ослепительная вспышка света, и с минуту Рода вообще ничего не видела. А затем завеса исчезла, и, впервые за очень долгое время, Рода увидела все очень ясно.