Уильям Марч – Дурная кровь (страница 7)

Той зимой миссис Богардус, одна из маминых старинных подруг, пригласила Кристин на званый ужин, который устраивала в честь своего племянника Кеннета Пенмарка, молодого лейтенанта флота, и девушка, чтобы угодить матери, считавшей, что дочь чересчур серьезна и слишком редко выходит в свет, согласилась. Лейтенант сразу пришелся Кристин по душе, и некоторое время, пока шумливое оживление других гостей не положило конец их уединению, молодые люди сидели вдвоем у камина, обсуждая художников парижской школы. Кристин ушла рано, полагая, что не произвела на собеседника впечатления, однако назавтра тот явился в галерею и заявил: «Я хотел бы взглянуть на рисунок Модильяни, который вы так восторженно описывали вчера». Она показала ему рисунок, и Кеннет сказал: «Я подумываю приобрести его и подарить девушке, на которой собираюсь жениться. Как по-вашему, он ей понравится?» Кристин выразила уверенность, что рисунок понравится, если же нет, хоть это и маловероятно, она советует лейтенанту больше не тратить время на столь толстокожее создание. Молодой человек купил рисунок и унес его с собой.

В тот вечер перед ужином он позвонил Кристин домой. Сказал, что посвятит весь вечер тетушке Кларе и семейным воспоминаниям, а потому не сможет повидаться с мисс Браво, как надеялся; однако в одиннадцать позвонил снова: сообщил, что наконец-то спровадил тетушку спать, а значит, остаток вечера в их полном распоряжении. И предложил пойти куда-нибудь потанцевать. Домой после танцев Кристин вернулась усталая и довольная, точно зная, что Кеннет Пенмарк – единственный в мире мужчина, который создан для нее. На следующий день было воскресенье, и, когда лейтенант позвонил опять, она пригласила его на чай, чтобы познакомить с матерью; потом они отправились не куда-нибудь, а в Музей естественной истории.

В понедельник Кеннет прислал ее матери розы, а ей самой – орхидею.

Во вторник его увольнительная заканчивалась, и утром он зашел в галерею попрощаться с Кристин. Он подарил ей рисунок Модильяни со словами: «Надеюсь, ты поняла намек, моя милая!» А потом прямо на глазах у всех обнял ее, поцеловал, повернулся и спокойно вышел за дверь. Той же зимой мама умерла. Весной лейтенант Пенмарк приехал повидаться с Кристин, и они поженились. Молодая женщина считала свой брак в высшей степени удачным. Если бы не Кеннет, она бы вообще не вышла замуж.

Миссис Пенмарк отложила газету и занялась уборкой. Она очень скучала по мужу и, даже смирившись с его вынужденными отлучками, привыкнуть к ним так и не сумела. Стоя теперь посреди гостиной, Кристин думала о том, что всю жизнь кого-то ждала: сначала отца, а теперь мужа.

На сей раз, поскольку командировка предполагалась длительная, супруги рассматривали возможность поехать вместе, однако с сожалением отказались от этой идеи. Они внушали друг другу, что причина лишь в дополнительных расходах, что деньги можно потратить с большей пользой – на дом, строительство которого планировалось в дальнейшем. Истинная же подоплека лежала глубже и была связана с их дочерью. Кристин и Кеннет понимали, что не смогут взять ребенка с собой, а оставлять его на попечение постороннего человека, даже столь снисходительного и ласкового, как миссис Бридлав, считали немыслимым.

В этой девочке всегда было нечто чудно́е, но родители не обращали внимания на ее странности и надеялись, что со временем Рода станет больше похожа на других детей. Увы, надежды их так и не оправдались. Когда дочери исполнилось шесть лет – они тогда жили в Балтиморе, – ее отдали в разрекламированную прогрессивную школу, однако спустя год директриса попросила, чтобы Пенмарки забрали Роду из учебного заведения. Кристин потребовала объяснений, и директриса, не сводя глаз с брошки в виде морского конька из золота и серебра на лацкане бледно-серого пальто посетительницы, резко, будто разом потеряла и такт, и терпение, сообщила, что Рода черствый, эгоистичный и трудный ребенок, который живет исключительно по собственным правилам, не считаясь с окружающими. Очень быстро выяснилось, что Рода – беззастенчивая и весьма искусная лгунья. В некоторых отношениях она была куда взрослее обычных детей, в других же казалась едва ли не отстающей в развитии. Но психологические особенности мало повлияли на решение школы: истинная причина исключения девочки состояла в том, что Рода оказалась банальной, пусть и вполне опытной маленькой воровкой.

Миссис Пенмарк прикрыла глаза, а затем тихо спросила директрису:

– Вам не приходило в голову, что вы можете ошибаться, что ваш приговор не обязательно справедлив?

Директриса призналась, что мысль об ошибке ее действительно посещала, и не раз. Та же мысль беспокоит ее и сейчас, но отнюдь не в отношении воровства, поскольку оное сомнению не подлежит: Роде подстроили ловушку и поймали ее с поличным. Однако поведение девочки вызывало у начальницы учебного заведения не осуждение, а сочувствие.

– Наша школа уже сталкивалась с подобными проблемами, – призналась директриса, – и потому я сразу отвела Роду к школьному психологу, чтобы узнать его мнение.

Кристин вздохнула, закрыла лицо ладонями и слабым голосом спросила:

– Каково же его мнение? Что он предложил?

Директриса немного помолчала, после чего сообщила: психолог считает, что во многих отношениях Рода – самый развитой ребенок, которого ему случалось обследовать. Она обладает поистине поразительной расчетливостью и взрослой рассудительностью. Но ей не знакомы ни чувство вины, ни какие бы то ни было детские страхи. И безусловно, эта девочка напрочь лишена способности любить, поскольку сосредоточена исключительно на самой себе. И все же, пожалуй, самое примечательное в ней – безграничная страсть стяжательства. Рода напоминает очаровательного зверька, которого невозможно обучить общепринятым правилам сосуществования…

В десять часов явился почтальон. Он принес миссис Пенмарк письмо от мужа, и, пробегая глазами исписанные мелким почерком листки, Кристин восклицала: «О Кеннет! О Кеннет!» – тем смущенно-протестующим тоном, какой бывает у польщенного человека, выслушивающего похвалы в свой адрес. Она решительно выбросила из головы все тревожные мысли. Миссис Пенмарк накрыла волна необъяснимого счастья, поскольку в этот момент ей казалось, что у нее есть все, чего только может желать женщина. Кристин села за стол, собираясь писать ответ, но сперва прижала ладони к щекам и устремила взгляд за окно, на тихую зеленую улицу, стараясь удержать ощущение счастья, что было очень мудро с ее стороны, ибо она испытывала его в последний раз.

Глава 3

Миссис Бридлав со своим братом жила над Пенмарками. Некогда в ее жизни произошло великое событие, которое ей до сих пор не удалось забыть. В середине двадцатых годов ее муж, не сумев переубедить жену, уступил ее желанию поехать в Вену и подвергнуться психоанализу у профессора Фрейда. Моника не уставала пересказывать историю того сеанса – историю, которая до сих пор сохраняла остроту. Кажется, после насыщенной первой беседы профессор откровенно заявил, что своеобразный темперамент пациентки ему не по силам, и предложил миссис Бридлав поехать в Лондон и обратиться за помощью к его ученику доктору Аарону Кеттлбауму. Так она и поступила.

«Это было удачное предложение, – часто говаривала Моника. – Не то чтобы я каким-либо образом преуменьшала профессиональный авторитет доктора Фрейда, ибо по-прежнему считаю его, несмотря на некоторые странности, настоящим гением нашего времени, но доктор Кеттлбаум оказался… ближе мне, если вы понимаете, что я имею в виду. Фрейд был настолько привержен материализму девятнадцатого века, что это, на мой взгляд, исказило его представления. Кроме того, он ненавидел американских женщин, особенно тех, кто способен твердо стоять на ногах и состязаться с мужчинами на равных. Кеттлбаум же верил в силу отдельной души и не придавал особого значения сексу. Он, как и я, тяготел скорее к мистическому, чем к прозаическому мышлению. Доктор много сделал для меня, и, когда несколько лет назад он умер, я заказала телеграммой цветы и проплакала целую неделю».

Три года спустя миссис Бридлав вернулась к мужу и сразу подала на развод, не встретив попыток сопротивления с его стороны. Снова получив свободу, она решила, что ее долг – создать домашний очаг для своего брата Эмори. Так она и поступила. Ей доставляло большое удовольствие подвергать психоанализу характер брата, и тот по большей части переносил это испытание молча. Не столь давно Моника посредством серии самостоятельных умозаключений пришла к выводу, что Эмори, по ее выражению, «латентный гомосексуалист», и прошлой весной на одном из своих званых обедов ухватилась за эту новую тему и рассуждала с такой раскованностью, что единственным человеком за столом, кто не испытывал смущения, оказалась она сама.

– Что значит «латентный»? – спросил Эмори. – Я такого слова не знаю.

– Это означает «скрытый, неявный», – объяснила миссис Бридлав.

– То есть еще не всплывший на поверхность, – подал голос Кеннет Пенмарк.

– Да что вы говорите! – усмехнулся Эмори. Этот краснолицый толстяк был несколькими годами моложе сестры. Его поредевшая шевелюра отступила далеко назад, обнажив выпуклый розовый лоб. Маленькое плотное брюшко упругой округлостью было словно самой природой предназначено служить фоном для массивной часовой цепочки с брелоком.