Уильям Марч – Дурная кровь (страница 22)

– Пока вы здесь, вам непременно следует взглянуть на наши олеандры. Они очень старые. Изначально мой дед высадил их в качестве живой изгороди, чтобы отделить наш участок от дороги, но теперь они выросли и стали похожи на деревья. Как видите, в это время года олеандры в пышном цвету.

Когда обе женщины вышли из машины, мисс Ферн сообщила, что накануне вечером звонила прислуге в поместье и ланч подадут в полдень. Еда будет совсем простая: омлет с крабами, слойки, салат из зелени и кофе со льдом. Октавия выразила надежду, что ее спутница любит крабовое мясо.

– Весной тут полным-полно крабов, – поделилась она. – Всего-то и нужно собрать их на мелководье рядом с пляжем. Однажды, когда я была в том же возрасте, что Рода, моему отцу пришло в голову соорудить в воде садок и разводить там крабов, чтобы подавать их к столу, когда сезон закончится, но затея оказалась такой же непрактичной, как и большинство отцовских начинаний. Видите ли, крабы, запертые в садке, съели друг друга раньше, чем достались нам.

Женщины прогулялись по поместью, подробно его осмотрев. Постояли на мосту, перекинутом через Затерянный ручей, полюбовались своими отражениями на спокойной черной воде, а после, услышав колокол к ланчу, вернулись в дом. После еды Кристин сказала, что, с позволения хозяйки, хотела бы сходить к причалу одна. Мисс Октавия любезно кивнула:

– Конечно-конечно. Если не возражаете, позднее я присоединюсь к вам. Хочу взять несколько черенков огненно-красного олеандра для одной городской подруги, которая обожает этот цвет. Ботаника – своего рода спорт, да и такого оттенка я больше нигде не встречала. Времени достаточно: у меня нет никаких планов на вторую половину дня.

Миссис Пенмарк дошла до края причала и в нерешительности застыла там; потом, памятуя, зачем пожелала оказаться тут в одиночестве, открыла сумочку, достала медаль за чистописание и бросила ее под сваи. В определенном смысле она виновата не меньше Роды, подумалось ей. При мысли о том, какой скрытной, какой бесчестной она стала, как пострадал под воздействием тревоги и угрызений совести ее характер, Кристин содрогнулась. Но сейчас такой способ избавиться от медали казался наилучшим, ибо после визита к Дейглам молодая женщина поняла, что никогда не сможет вернуть ее им. Наконец она тихо сказала себе, как бы оправдывая свой поступок:

– Рода – моя плоть и кровь. Мой долг – позаботиться о ее безопасности.

Кристин зашла в причальную беседку – шаткое строение, почти разрушенное ураганами, – и замерла там в задумчивости, пытаясь логически упорядочить мысли. Может, ее опасения оправданны, а может, и нет. Как точно узнать? Как удостовериться? Сомнение – страшная, разрушительная вещь. Каким бы ни был ответ, всегда лучше знать наверняка. Миссис Пенмарк села и в жесте полнейшего бессилия воздела руки.

Вскоре к ней присоединилась мисс Ферн с корзиной срезанных черенков. Женщины молчали, устремив взгляды на гладь залива, нарушаемую лишь кувырками черной кефали, что описывала длинные грациозные дуги над отходящей от берега песчаной косой. Наконец Октавия произнесла:

– Не хмурьте лоб. Вы намного красивее, когда улыбаетесь. Поверьте мне, ничто на свете не стоит того, чтобы хмуриться, не говоря уже о слезах.

– Не расскажете ли, что, по-вашему, произошло в тот день на пикнике? – попросила Кристин. – Как видите, я нервничаю и беспокоюсь.

– Я думала, вы знаете, – удивилась мисс Ферн. Затем, вытащив черенки и снова уложив их один за другим в корзину, она сказала, что, по ее мнению, мальчик, спасаясь от преследований Роды, прятался на причале, возможно, в этой самой беседке, где они сейчас сидят. Но Рода отыскала его, и Клод, увидев ее приближение, занервничал, попятился и свалился в воду.

– Да-да, я могу себе это представить, – вставила Кристин.

Клод, несмотря на кажущуюся субтильность, хорошо плавал, продолжала мисс Ферн, и Роде это, несомненно, было известно. Она имела все основания надеяться, что, очутившись в воде, мальчик доберется до берега. Откуда ей было знать, что именно в этом месте из воды торчат сваи? Дети, по мнению мисс Октавии, странные существа. Не следует судить о них по тем стандартам, которые применимы к взрослым. Дети зачастую мнительны и беспомощны. Вероятно, в тот момент, когда мальчик упал с причала, в Родиной головке появилась мысль, что мальчик испортит новую белую рубашку и ей за это попадет. Примерно в то же время ее окликнул сторож; она могла запаниковать еще сильнее и убежать на берег. Быть может, Рода остановилась вон за теми миртовыми кустами и стала наблюдать, но Клод не выплыл на берег, и она, в силу причудливой детской логики, скорее всего, решила, что мальчик спрятался под причалом, намереваясь ее напугать, поэтому поначалу ничего не предприняла. А дальше, когда было уже слишком поздно, разумеется, побоялась признаться в случившемся.

Мисс Октавия опустила корзину на пол, приставила ладонь козырьком ко лбу, устремила взгляд на синюю рябь залива и сказала:

– Раз уж вы ждете откровенности, замечу: по-моему, хуже всего, что Рода, очутившись в критической ситуации, дезертировала, точно трусливый солдат. Впрочем, немало настоящих солдат, людей куда более взрослых и мудрых, чем она, разбегаются при первом же выстреле.

Женщины встали и зашагали по причалу. Мисс Ферн под влиянием порыва взяла Кристин под руку.

– Я вам не враг. Не стесняйтесь обратиться ко мне за помощью.

– Меня очень напугала гибель мальчика, – призналась Кристин. – Я ужасно страдала и мучилась угрызениями совести.

Мисс Ферн заверила спутницу, что прекрасно ее понимает, однако что до угрызений совести, она едва ли имеет право давать советы другим, ибо ее саму всю жизнь глодало иррациональное чувство стыда. А ведь подобные терзания глупы и нелогичны: стыд, если взглянуть на него беспристрастно, на поверку оказывается лишь болезненной разновидностью гордыни. Впрочем, вполне естественно ожидать, что чувство вины имеется у каждого из нас, ибо на этой предпосылке основано наше развитие, само наше место в мире. Нас с детства учат, что естественные побуждения постыдны и унизительны, что человек сам по себе абсолютно порочен, что даже его появление на свет есть конечный результат тайного греха, который необходимо искупать и отмаливать. Нельзя не подивиться простодушию тех, кого шокировала легкость, с которой в иных странах схваченные коммунистами епископы, проповедники и кардиналы поддавались давлению и брали на себя любые злодейства и невразумительные провинности, вменяемые им похитителями: этих людей с колыбели приучали к признанию собственной греховности. По мнению мисс Октавии, поразительно не то, как быстро священнослужители каялись в немыслимых преступлениях, а то, насколько долго они крепились.

– Мне трудно судить. Я не интеллектуалка, – пожала плечами Кристин.

Дамы сели в машину, и мисс Ферн, развивая поднятую тему, заметила, что до тех пор, пока человек не постигнет бесконечность, эту загадочную аномалию безразмерной Вселенной, он не постигнет и природу Бога. Стремление смертных вроде нас самих каталогизировать деяния, устанавливать границы, приписывать Господу наши нравственные заповеди или даже определять Его природу она считает глупым и самонадеянным.

Кристин тем временем размышляла: «Я поверю словам Роды. Буду трактовать любые сомнения в ее пользу. Нет никаких резонов полагать, что между кончиной пожилой соседки в Балтиморе и гибелью маленького Клода есть нечто общее. Если я не хочу довести себя до нервного срыва, не остается ничего другого, кроме как положиться на свидетельство дочери».

Мисс Ферн продолжала спокойно рассуждать, время от времени прерывая себя на полуслове, чтобы указать на необычное дерево или какую-нибудь знакомую ей историческую достопримечательность. Она говорила:

– С чего мы взяли, что наши представления о добре и зле имеют хоть малейшее отношение к Богу? Почему мы так уверены, что Ему вообще внятны наши критерии и определения? Ведь в природе, в свирепых повадках животных нет ничего, что может навести на подобную мысль.

– Возможно, вы правы. Не знаю, – сказала Кристин.

– Однажды Моника Бридлав, произнося речь во время одного из своих сборов пожертвований, в шутку назвала меня «простодушной и романтичной уистлеровской матерью[7] в рядах школьных учительниц». – Мисс Октавия презрительно рассмеялась и поставила корзину на сиденье рядом с собой. – На самом же деле все ровно наоборот. Моника полагает, будто можно изменить сознание человека, лежа на кушетке и ведя бесконечные разговоры с другим человеком, нередко таким же потерянным, как и его пациент. В действительности ваша соседка гораздо доверчивее и романтичнее меня.

После обеда Рода попросила у миссис Форсайт разрешения посидеть в парке, и та позволила. Девочка взяла книгу и устроилась, как обычно, под гранатовым деревом. Едва она открыла нужную страницу, как в парк заявился Лерой, который не мог надолго оставить Роду в покое. Он притворился, будто метет дорожку у нее за спиной. Какое-то время он водил метлой по одному и тому же месту и наконец проскрипел:

– Вы вот сидите тут, читаете книжку и строите из себя умницу-разумницу. А сами-то, наверное, вспоминаете, как огрели того мальчугана палкой. Вы ведь об этом сейчас думаете? Поэтому у вас такой довольны и счастливый вид?