Уильям Марч – Дурная кровь (страница 20)

Мистер Дейгл закурил и бесцельно прошелся взад-вперед по комнате, поправил вазу, выровнял картину на стене, провел пальцами по бисерной бахроме, паутиной свисающей с безобразных ламп.

– Гортензия не в себе, миссис Пенмарк, – в который раз повторил он. – Вы должны ее извинить. – И, обращаясь к жене, умоляюще проговорил: – Если ты вернешься в постель, миссис Пенмарк какое-то время посидит с тобой и подержит тебя за руку.

Миссис Дейгл направилась к себе в спальню со словами:

– Правда? Вы правда посидите со мной, Кристин? – И она застенчиво заметила: – Вы носите совсем простые фасоны, но они вам очень к лицу. А вот мне простые наряды не идут. Бог весть почему… Знаю, все матери превозносят своих детей, потешая окружающих, но Клод был настоящим умницей. Чудесный, милый мальчуган! Постоянно признавался мне в любви. Говорил, что вырастет и возьмет меня в жены. Я обычно смеялась и возражала: «Ты забудешь меня задолго до того, как станешь взрослым. А когда вырастешь, найдешь себе девушку покрасивее и женишься на ней». – Миссис Дейгл постепенно повышала голос, и когда она вошла в спальню, поддерживаемая мужем и миссис Пенмарк, то уж почти кричала. – Знаете, что Клод тогда ответил, Кристин? Он сказал: «Нет, ни на ком другом я не женюсь, потому что в целом мире нет девушки красивее и милее тебя! Если не веришь, спроси у нашей кухарки». Кухарка в тот момент оказалась рядом, она все слышала и смеялась вместе со мной. У него на руках были синяки, а на лбу – странное пятно в виде полумесяца, которое в похоронном бюро замазали гримом. Судя по всему, перед смертью у него шла кровь. Так считает мой врач, который его осматривал. Он сказал, что, по-видимому, на лбу выступило немного крови, но вода ее смыла. – Затем, отвернувшись и уткнувшись лицом в подушку, несчастная дико взвыла: – Что стало с медалью за чистописание? Где она сейчас? Я имею право знать, и, пожалуйста, не пытайтесь меня утихомирить! Я мать этого мальчика, и если я выясню, что случилось с медалью за чистописание, которую он получил, то наконец пойму, что произошло с Клодом! Почему кто-нибудь не найдет медаль и не принесет ее мне? Тогда я буду знать точно. – Она рухнула на край кровати. – Мне невдомек, зачем вы явились сюда без приглашения, миссис Пенмарк. Но если хотите мне угодить, будьте любезны покинуть мой дом.

– Гортензия не в себе, – повторил мистер Дейгл.

Миссис Дейгл попыталась смахнуть со лба спутанные пряди.

– Я невыносима! Совершенно невыносима!

– Гортензия находится под наблюдением врача, – снова пробормотал ее супруг.

Когда Кристин вернулась домой, медаль все еще лежала у нее в сумочке, Рода тихо сидела под лампой и читала книжку. Увидев расстроенное, несчастное лицо матери, она почувствовала ее невысказанный упрек и суровое осуждение. Малышка задумчиво прищурилась, гадая, что такого мама могла сказать миссис Дейгл и что, в свою очередь, та ей ответила. Она встала, улыбнулась, вскинула голову и хлопнула в ладоши (девочка где-то подсмотрела эту очаровательную пантомиму).

– Что ты мне дашь, если я подарю тебе корзину поцелуев? – спросила она.

Но Кристин не ответила, и Рода, почуяв неладное, тут же бросилась к матери, обвила руками ее талию и повторила:

– Что ты мне дашь, мама? Что ты мне дашь?

Кристин резко опустилась на стул, внезапно так ослабев, что ноги уже не держали, подхватила дочь на руки, прижалась щекой к ее щеке и простонала:

– О моя милая! О моя милая!

Но на вопрос ребенка не ответила.

Глава 6

Иснова миссис Пенмарк столкнулась с трудностями в засыпании; она так и слышала рассказ миссис Дейгл о преданности сына, ее то чересчур пронзительный, то слишком хриплый голос; слышала, как несчастная с отчаянной одержимостью рассуждает о загадочных обстоятельствах гибели мальчика. Наконец Кристин заснула, и ей привиделся кошмар, слишком страшный, чтобы остаться в памяти. Однако на следующий день, когда она пробудилась, на ковре чертило тонкие узоры солнце, вокруг раздавались привычные утренние звуки, и молодая женщина немного успокоилась. А затем, словно забытый ночной кошмар напомнил ей о забытом желании, она вдруг осознала, что хочет – и с самого начала хотела – наведаться в поместье Бенедикт, чтобы своими глазами увидеть лес, дом, залив и старый причал.

В девять часов Кристин позвонила мисс Октавии Ферн, и та заявила, что отлично ее понимает. Она охотно поедет вместе с миссис Пенмарк и по такому случаю выступит в роли проводника. Мисс Ферн предложила отправиться в Бенедикт на следующий день, и женщины договорились, что миссис Пенмарк подхватит пожилую даму в десять часов у ворот школы. Положив трубку, Кристин подумала: «Рода, в отличие от большинства детей, никогда не бывает непослушной, не ленится и не дерзит. У нее много положительных качеств. Если бы не эта ее черта, этот странный изъян в характере!»

Потом она сидела у окна и дожидалась почтальона, надеясь, что тот принесет письмо от Кеннета. В положенное время мистер Крикмосс показался из-за угла, и соседка Пенмарков, миссис Форсайт, которая, очевидно, тоже ждала почтальона, встретила его на мощеной дорожке, ведущей к подъезду.

– Есть какие-нибудь известия о вашем сыне, который пропал в Корее? – спросила она.

– Нет, мэм. Пока ничего. Нам остается только надеяться.

– Ждать новостей – это такое мучение, мистер Крикмосс. Как же я вам сочувствую! Я молюсь за вашего мальчика с тех пор, как его объявили пропавшим без вести.

– Я это ценю. Вы настоящий друг.

– Порой бывает трудно понять, почему в мире так много боли и жестокости. Однако нам всем приходится с ними сталкиваться.

Почтальон заметил, что есть два способа справиться с испытаниями: можно настроиться на страдания, а можно надеяться на счастье.

– Я предпочитаю верить в лучшее, пока не доказано обратное, – сказал он. – Буду смотреть на вещи оптимистически и повторять, что все закончится так, как я хочу.

– Безусловно, это правильнее, чем видеть будущее в черном цвете.

– Помню последнюю мировую войну, когда мне приходилось доставлять похоронки своим знакомым. Обязанности тяжелее у меня никогда не было, но я постоянно твердил себе: «Кто-то должен этим заниматься – наверное, именно я». Но, думаю, сейчас такое было бы мне не по силам.

Почтальон ушел, и, когда миссис Форсайт вернулась к себе в квартиру, Кристин забрала из почтового ящика долгожданное послание. Она с нетерпением пробежала его глазами. Муж подробно рассказывал о своих командировочных хлопотах – тех, с которыми уже покончил, и тех, что еще оставались. Он скучал по Кристин и Роде сильнее, чем мог передать. Его единственным желанием было как можно быстрее разделаться со служебным заданием и вернуться к семье.

Внимательно прочтя письмо, миссис Пенмарк отправилась к себе в спальню и стала рассматривать фотографию Кеннета на туалетном столике, где он был заснят во флотской форме, таким, как в их первую встречу. У него были темные, коротко стриженные волосы; карие глаза смотрели на мир с наивным энтузиазмом, что Кристин считала невероятно трогательным и милым. У нее внезапно возникло страстное, почти невыносимое желание увидеть мужа, услышать его ласковый смех, очутиться в его объятиях. Она протянула руку, коснулась пальцем гладкой, загорелой щеки Кеннета на снимке, и сердце ее опять наполнилось счастьем разделенной любви, а в памяти всплыли нежные и глупые тайные радости, которые они познали вдвоем. Но поскольку супруги пока не могли быть вместе, молодая женщина с сожалением отвернулась от фотографии и снова взялась за шитье Родиных школьных платьев.

Однако вскоре Кристин обнаружила, что ей совсем не до платьев, ибо мысли продолжали вращаться вокруг других вещей. Поставив на стол пишущую машинку, она напечатала еще одно длинное письмо мужу. В нем миссис Пенмарк поведала о глубине своих опасений, которые пока подкреплялись лишь очень сомнительными фактами, но тем не менее настойчиво продолжали ее терзать. Она рассказала о том, как нашла медаль, и о том, как уклончиво отвечала Рода на ее вопросы. Отчиталась о своем втором визите к Дейглам. Упомянула о почтальоне, чей сын пропал без вести в Корее. Впредь она собиралась решительно следовать завету мистера Крикмосса и тем же образом реагировать на обстоятельства, которые не в силах изменить: она отбросит сомнения; настроится на счастье, а не на горе. Кристин писала: «Я сохраню эти письма, которые не могу отправить тебе, любимый. Когда ты снова будешь рядом, а все мои опасения окажутся вздором, быть может, мы вместе перечитаем эти листки. Тогда ты заключишь меня в объятия, посмеешься над моими нелепыми, безрассудными страхами и твой милый, ласковый голос вынесет приговор моему воспаленному воображению…»

Кристин продолжала печатать. В нынешнем душевном смятении, писала молодая женщина, она невольно пытается обратиться за утешением к некой более могущественной силе. Не будучи религиозной в общепринятом смысле, Кристин всегда верила в силу, которая когда-то создала мир и доныне управляет им. Она предпочитает рассматривать эту силу как благодетельную. Теперь ей очевидно, что раньше ее отталкивало и удерживало от церкви не что иное, как стремление духовных институций изобразить Бога в человеческом обличье, применить к нему представления людей о самих себе, приобщиться к Его могуществу посредством утомительных обрядов, смешать законы Божьи с правилами, придуманными человеком для собственной безопасности…