Уильям Локк – Друг человечества (страница 26)

— Не говорите так, дорогая! А ведь, пожалуй, вы сказали правду. Это меня очень тревожит. За всю мою жизнь никто еще не смотрел на меня, как на опору. Ради вас я готов босиком идти на край света. Но, может быть, вы найдете кого-нибудь, кто больше привык заботиться о других. Я исхожу исключительно из ваших интересов, — поспешил он заверить Эмми.

— Я знаю. Но, поймите же, мне невозможно ехать сейчас к моим друзьям, особенно после того, что произошло. — Она показала ему левую руку без перчатки, на которой блестело кольцо. — Как я им объясню?

— И не надо объяснять, — благоразумно посоветовал он, — это только все испортит. Я полагаю, что в конце концов все не так уж трудно уладить, если только сильно захотеть или найти кого-нибудь, кто скажет, что нужно делать; а таких, которые все знают, сколько угодно — адвокаты, нотариусы и прочие. Нашелся же человек, который подсказал мне, что нужно идти в мэрию. И видите, как все оказалось легко и просто. Куда бы вы хотели отсюда уехать?

— Все равно куда, только бы подальше от Англии. — Она содрогнулась. — Отвезите меня сначала в Париж, а там будет видно. Оттуда можно попасть куда угодно.

— Разумеется, — сказал Септимус и подозвал кэб.

Таким образом и вышло, что эта странная супружеская чета в течение последующих месяцев не разлучалась. Квартирка Эмми в Лондоне была сдана внаем вместе с мебелью. Ее горничная Эдит исчезла неизвестно куда. Театр и все, что с ним связано, стали для Эмми далеким сном. С нее, бедняжки, достаточно было и собственной трагедии. Внешний мир сосредоточился для нее в Септимусе. В Париже она боялась встретить знакомых, и он отыскал для нее меблированную квартиру на бульваре Распайль, а сам устроился в небольшом отеле поблизости. Поиски квартиры могли служить иллюстрацией к изобретенной им оптимистической теории улаживания всяческих житейских неурядиц.

Вернувшись в отель, где они временно остановились, Септимус сообщил Эмми о своем открытии. Она, разумеется, стала расспрашивать, как он ухитрился это сделать.

— Мне посоветовал солдатик.

— Солдатик?

— Да. У него широчайшие красные шаровары, которые отдуваются сбоку, и кушак, обмотанный вокруг талии, и короткая синяя куртка, вышитая красным, и феска с кисточкой, а голова бритая. Я чуть было не попал под экипаж, а он просто вытащил меня из-под колес.

Эмми вздрогнула.

— Как вы можете так спокойно об этом рассказывать? Вдруг бы вас в самом деле переехали.

— Ну что ж. Зуав похоронил бы меня — он такой смышленный и все знает, как и что, — он был в Алжире. От него-то я и узнал, куда нужно обратиться. Его зовут Эжезипп Крюшо.

— Ну а с квартирой как же?

— Видите ли, как было дело. Я споткнулся на улице и упал под экипаж, а он оттащил меня в сторону и почистил мою одежду салфеткой, взятой у лакея, — там в двух шагах было кафе. Тогда я предложил ему выпить и угостил папиросой — он пил абсент без воды. Затем я начал объяснять ему идею одного изобретения, которая тут же мне пришла на ум, — как устроить, чтобы экипажи не переезжали людей, — и это его очень заинтересовало. Я вам сейчас покажу.

— Нет, не покажете, — с улыбкой возразила Эмми; у нее временами все же бывало веселое настроение. — Сначала расскажите мне о квартире, а затем уже о своем изобретении.

— Ах да, квартира! — разочарованно протянул Септимус, как будто речь шла о второстепенном деле. — Ну, я еще раз заказал для него абсент, и мы с ним подружились; я сказал ему, что мне нужна квартира, но я понятия не имею, как ее искать. И оказалось, что в доме, где его мать служит консьержкой, есть свободная квартира. Он тотчас же повел меня ее смотреть и представил своей мамаше. У него есть еще и тетка, которая умеет готовить.

— Хотела бы я на вас поглядеть, когда вы беседовали с вашим зуавом! Воображаю эту картину — вы и солдат, чокающиеся абсентом за мраморным столиком!

— Столик был не мраморный, а железный, выкрашенный в желтую краску. И кафе было отличное.

— Интересно, что он о вас подумал.

— Во всяком случае, он представил меня своей матери, — серьезно возразил Септимус, и Эмми, глядя на него, расхохоталась — впервые за много дней.

— Я снял на месяц квартиру и нанял тетку, которая умеет готовить, тоже, — добавил Септимус.

— Что такое?! — вскричала Эмми, до сих пор не придававшая серьезного значения его рассказу. — Как же вы решились? Ведь вы ничего в этом не смыслите!

Она разволновалась, надела шляпку и потребовала, чтобы Септимус тотчас же повез ее смотреть квартиру. Но опасения Эмми оказались напрасными. Она нашла хорошо меблированную небольшую квартирку, где их встретила полногрудая, широко улыбающаяся консьержка, которая, судя по ее виду, могла бы быть матерью двадцати бравых зуавов, и не менее почтенная, с добрым лицом матрона, ее сестра, мадам Боливар — та самая тетка, которая умела готовить.

Таким образом, подобно тому как вороны кормили пророка Илию, зуавы и прочая случайная птица, когда это оказывалось необходимым, помогали Септимусу. В частности, мадам Боливар совсем по-матерински приютила их обоих под своим широким крылом, к несказанной радости и утешению Эмми. Славная женщина была эта мадам Боливар, умевшая не только готовить, но и штопать чулки и чинить белье, т. е. делать то, чего легкомысленные пальчики Эмми совсем не умели. Она знала секреты приготовления чудеснейших домашних настоек от всевозможных болезней, гадала на картах и могла болтать без умолку на любую тему. При этом чем меньше был ей знаком предмет разговора, тем больше у нее находилось, что о нем сказать, — а это великий дар. Ее болтовня помогала Эмми скоротать немало тяжких и грустных часов.

Жизнь Эмми была замкнутой и однообразной. Септимус приходил ежедневно. Время от времени, в те часы, когда Септимус бывал у нее, Эжезипп Крюшо также являлся засвидетельствовать свое сыновнее почтение мамаше, мамашиному бульабессу (консьержка была родом из Марселя, где любят это блюдо) и ее мателоту из угря — роскоши, которой он на свои полфранка в день не мог себе позволить, — и, как добрый племянник, поднимался наверх, справиться о здоровье тетки, а заодно и прекрасной иностранки. В маленькой квартирке он был единственным гостем из внешнего мира, и так как здесь радушно принимали и угощали божественным нектаром, приготовленным из шотландского виски и мараскина (этим тонкостям Эмми научилась у одного известного лондонского режиссера), Крюшо приходил так часто, как только позволяли его весьма строгие понятия о приличиях.

Странные это были сборища в тесном, заставленном мебелью крохотном «салоне». Эмми с пушистыми светлыми волосами и перламутровым личиком, в изящном халатике, лениво лежащая на диване, утопая в подушках, — она послала Септимуса в магазин приобрести пару, так как во Франции в меблированных комнатах подушки набивают чем-то, напоминающим по твердости цемент, а он привез на извозчике целую дюжину, и теперь вся комната была ими завалена; Септимус с его кроткими голубыми глазами и волосами, торчащими дыбом, как у человека, увидевшего привидение; Эжезипп Крюшо, с виду совсем разбойник в своем живописном костюме, но в обращении мягкий и обходительный, сидящий по-солдатски навытяжку на стуле с прямой спинкой; мадам Боливар в дальнем углу, с обнаженными толстыми руками, скрещенными впереди на синем переднике, с видом заботливой доброй хозяйки наблюдающая за всеми.

Разговор шел по-французски, так как единственное английское слово, которое знали Эжезипп и его тетка, было распространенное ругательство. По временам Эмми вставляла словечко — одну из фраз, заученных еще в школе, — звучащее довольно необычно для француза, хотя Эжезипп и уверял ее, что никогда еще не встречал англичанки, которая бы говорила по-французски с таким чисто парижским акцентом; Септимус владел французским очень недурно.

Эжезипп покручивал свои коричневые усики — у него все было коричневое: кожа, глаза, коротко остриженные волосы и даже кожа черепа под волосами — и рассказывал о своей службе в Африке, о том, как ярко светит солнце в Алжире, и, когда тетка уходила из комнаты, — о своих любовных похождениях. Его девушка прислуживала в винном погребке на улице Франк-Буше. Когда он с ней обвенчается? В ответ на заданный Эмми вопрос зуав рассмеялся, затянулся папиросой и звякнул саблей о ножку стула. Разве можно жениться, имея всего су в день? Это еще успеется — сначала надо нажить деньги. Со временем, без сомнения, мать найдет ему невесту с приданым. Отслужив свой срок, он пойдет в лакеи. Эмми вскрикнула от удивления. Подумать только: этот бравый зуав, фанфарон и хвастун — лакей!

— Нет, никогда мне не понять этой страны.

— При хороших рекомендациях и если умеешь себя вести, служа лакеем, можно достичь многого, — говорил Эжезипп Крюшо.

Англичане, в свою очередь, рассказывали ему о своей стране и об английских туманах, которыми он очень интересовался, или же Септимус советовался с ним относительно изобретений, причем острый ум француза тотчас же нащупывал в них уязвимые места; и тогда Септимус ерошил пальцами волосы и растерянно восклицал: «Однако, черт побери совсем! Об этом я и не подумал!», — а Эмми хохотала. Порой они вели разговор о политике. Эжезипп выказал себя радикалом и ярым противником папы и попов. Нужно быть хорошим гражданином и добрым соседом — гласил его нравственный кодекс — и этого вполне достаточно, чтобы в нравственном отношении ни в чем не уступать любому набожному католику.