Уильям Локк – Друг человечества (страница 28)
Нередко они проводили целые дни в городе, в садах Люксембурга, среди нянек с детьми и рабочих; или в кафе на дальних бульварах, где Париж живет своей веселой будничной жизнью, еще не испорченной туристами, а весна ликует и искрится во всем — и в упругой походке юноши, и в глазах девушки. Им было хорошо вместе и у окна квартирки Эмми на бульваре Распайль, где воздух был поразительно чист и ароматен, ветерок приносил весенний привет из далеких стран, с золотых берегов Средиземного моря, с суровых горных хребтов Оверни, с зеленеющих широких полей центральной Франции — привет от каждого сердца, дерева и цветка, ибо и сам Париж был полон трепета жизни. Охваченные волнением, они не разговаривали, каждый из них по-своему истолковывал привет весны, но каждый смутно чувствовал, что земля еще не перестала быть волшебной страной романтических грез, что тайна возрождения повторяется снова, согласно незыблемым и вечным законам; и как ни малы и ничтожны они, затерянные в житейском море, все же и на них распространяются эти законы, и в их сердцах суждено зародиться и расцвести новым надеждам, новым желаниям и новому счастью.
В эти весенние дни Эмми научилась душой постигать глубокий, сокровенный смысл вещей. Когда она впервые встретила Септимуса и восхитилась им, как новой игрушкой, она была веселым беспечным зверьком, прекрасно воспитанным и полуобразованным, каких находишь на каждом шагу в английских провинциальных городках. За время пребывания на опереточной сцене воспитанность ее успела несколько огрубеть, животные инстинкты развиться, а птичий ум обостриться. Теперь она во многом изменилась. Впервые в ее легкомысленной головке зародилось понятие о долге и о красоте жертвы. Оно проявилось однажды в том, что, когда Септимус повез ее кататься, она надела ужасную шляпку, полученную от него в подарок. Мужчина не способен оценить, каких мук это ей стоило. Целых два часа просидела она в коляске, терзаясь, как может терзаться только женщина, сознательно себя обезобразившая, и украдкой наблюдая за своим спутником в ожидании слов признательности. В конце концов она не выдержала.
— Я надела это, чтобы вам понравиться.
— Что именно?
— Шляпу, которую вы мне подарили.
— Ах, вот что! — рассеянно пробормотал он. — Очень рад, что она вам нравится.
Он даже не заметил, что у нее на голове, — не обратил внимания. Никакого удовольствия ее слова ему не доставили. Она сделала из себя пугало и посмешище без всякой надобности, жертва ее пропала зря. Тут Эмми впервые узнала на собственном опыте горькую иронию жизни. Она никогда больше не надевала злополучную шляпу — и кто решился бы ее за это осудить?
Весна сменилась летом, а они все еще жили на бульваре Распайль, пока не перестали даже строить планы. Париж жарился на солнце, театры пустовали, из Аллеи акаций исчезли всадники, шикарные коляски на ней сменились куковскими дилижансами, полными туристов, а великий язык англосаксов слышался по всему городу, от площади Бастилии до Бон-Марше. Извозчичьи лошади спали на ходу, словно одурманенные запахом асфальта, таявшего у них под ногами. Мужчины и женщины сидели на порогах своих домов, перед лавками или на скамейках бульваров. Латинский квартал точно вымер, двери высших школ закрылись. Продавцы лимонада развозили свой товар в тележках по улицам, и вид жестяных бутылей с плававшими сверху ломтиками лимона был приятен воспаленным взорам. Ибо пыль густым слоем лежала на листьях деревьев и на лицах людей, а воздух стал тяжелым и знойным.
Септимус сидел с Эжезиппом Крюшо в маленьком кафе с железными столиками, выкрашенными желтой краской, где они встретились впервые.
— Друг мой, — говорил Септимус, — вы одно из явлений природы, заставляющих меня поверить в добрых духов. Если бы вы не вытащили меня тогда из-под колес экипажа, я бы погиб, а если бы я погиб, вы бы не познакомили меня со своей тетушкой, которая умеет готовить, а что бы я делал без вашей тетушки — одному Богу известно. Выходит, что я вам многим обязан.
— О чем тут говорить! Ничем вы мне не обязаны.
— Я обязан вам тремя человеческими жизнями.
13
Эжезипп Крюшо засмеялся и принялся крутить свои темные усики.
— Если вы считаете, что так уж мне обязаны, то можете поквитаться со мной, предложив мне еще стаканчик абсента, чтобы я мог выпить за здоровье всех прочих.
— Ну конечно, — обрадовался Септимус.
Эжезипп, сидевший ближе к двери, обернулся через плечо и крикнул: «Еще абсент!» Кафе было очень скромное — в сущности, даже не кафе, а просто винный погребок с цинковой стойкой и парой железных столиков на тротуаре, придающих ему вид террасы. Септимус со свойственным ему талантом делать все не так, как другие, пил здесь чай — и не такой, какой светские люди пьют в богатых ресторанах, а грязно-серую жидкость с примесью рома, которую пили французы в доброе старое время, когда у них еще не появилось понятие о файф-о-клоке[8]. Если в винном погребке кто-либо из посетителей спрашивает чай, прежде всего начинаются поиски чайника; его приносят неведомо откуда, а уж о самом чае лучше не говорить. Тем не менее Септимус с обычной своей кротостью пил глоток за глотком эту микстуру, покрытую пылью веков. Он налил себе вторую чашку и вылил в нее остатки рома из графинчика, чтобы подготовиться к тосту, который собирался предложить Эжезипп, как вдруг за его спиной раздался знакомый голос.
— Черт возьми! Да это он!
Септимус вздрогнул, вскочил и уронил графин на чашку. То был Клем Сайфер, широколицый, румяный, улыбающийся и, как всегда, готовый повелевать. При виде Септимуса, угощающегося с зуавом на тротуаре перед винным погребком, он настолько изумился, что не сдержал возгласа удивления. Септимус кинулся к нему.
— Дорогой мой, как я рад вас видеть! Присаживайтесь к нам. Выпейте чего-нибудь.
Сайфер снял серую соломенную шляпу и вытер платком вспотевший лоб.
— Фу ты, какая жарища! Как можно жить в Париже в такую погоду, если только это не вызвано необходимостью, я не могу понять.
— А вы зачем здесь живете?
— Я здесь проездом, по пути в Швейцарию, — проверить, как там идет продажа крема. Но я подумывал о том, чтобы вас разыскать. Даже непременно хотел разыскать. Я на прошлой неделе был в Нунсмере, схватил за горло Вигглсвика и выжал из него ваш адрес: отель Годе. Это где-то в этих краях, не правда ли?
— Да, недалеко, — сказал Септимус, сопровождая свои слова неопределенным жестом. Потом он принес Сайферу стул от соседнего столика. — Присаживайтесь.
Сайфер сел.
— А супруга как поживает?
— Су… — кто?
— Супруга, миссис Дикс.
— О, очень хорошо, благодарю вас. — Позвольте вам представить моего друга, месье Эжезиппа Крюшо, зуава; месье Крюшо — месье Клем Сайфер.
Эжезипп щелкнул каблуками и заявил, что он в восторге. Сайфер учтиво приподнял шляпу.
— Изобретатель крема Сайфера — Друг человечества. Прошу не забывать, — смеясь, сказал он по-французски.
— Что это значит? — переспросил Эжезипп, повернувшись к Септимусу.
Тот пояснил.
— А, крем Сайфера — знаю, знаю. Так это вы, месье, производите крем?
— Да, я — Друг человечества. А вы употребляли мой крем? С какой целью?
— Пятки лечил, когда натер себе волдыри за целый день ходьбы.
Слова эти подействовали на Сайфера, словно электрический ток. Он шлепнул обеими ладонями по столу, откинулся на спинку стула и взглянул на Септимуса.
— Черт побери! — воскликнул он, побагровев. — А мне это и в голову не приходило!
— Что именно?
— Да вот водянки на пятках от ходьбы. Просто чудеса! Неужели вы не понимаете? Это значит, что в моей власти излечить больные ноги всех армий мира. Да ведь это же откровение! Мой крем должен быть в ранце каждого солдата, идущего на маневры или на войну. Это для него будет полезнее маршальского жезла. Как я до сих пор не додумался! Мне нужно обойти военные министерства всех цивилизованных стран. Друг человечества? — Я буду Благодетелем человеческой расы.
— Что вы будете пить? — допытывался Септимус.
— Все равно что! — нетерпеливо крикнул Сайфер, весь захваченный новой идеей. — Скажите, месье Крюшо, вы ведь уже употребляли крем Сайфера, — он хорошо известен во французской армии или еще нет? Где вы его купили — в полковом аптечном складе?
— О нет, месье. Это моя мать купила его и натерла мне пятки.
На лице Сайфера выразилось разочарование, но тотчас же он снова просиял.
— Не беда. Главное, вы мне подали мысль. Очень вам признателен.
Эжезипп засмеялся.
— Ваша признательность должна относиться не ко мне, а к моей матери.
— Я охотно подарил бы ей разрешение всю жизнь бесплатно получать мой крем, если бы только знал, где она живет.
— Ну, это дело простое, — она служит консьержкой в том доме, где находится квартира прекрасной дамы месье Септимуса.
— Квартира? — Сайфер круто повернулся к Септимусу. — Как же так? Я думал, вы живете в отеле Годе.
Септимус растерялся.
— Ну да, конечно. Я живу в отеле, а Эмми — в отдельной маленькой квартире. Ей неудобно было жить в отеле — это неподходящий отель для дамы. Там во дворе есть пес, который воет по ночам. Я как-то утром, часов в шесть, попробовал бросить ему ветчины, чтобы его унять, но попал в какого-то старьевщика, который съел ветчину и взглядом попросил еще. А ветчина была чудесная — я ее держал себе на ужин.