Уильям Лейт – В чем фишка? Почему одни люди умеют зарабатывать деньги, а другие нет (страница 25)

В таком случае у вас есть два варианта. Вы можете бросить эту затею или схитрить. Вы можете построить систему из мыслей, которые не являются ясными. Такая система рухнет со всеми вытекающими последствиями.

Но последствия могут проявиться не сразу.

Все мои практические занятия проходили в крошечном дворике этого здания, построенного где-то в 1350 году. Во время Крестьянского восстания он был оккупирован. Я заходил в этот дворик, поднимался по холодным каменным ступеням и стучался в дубовую дверь, ведущую в учебные аудитории моего руководителя. Я верил, что именно здесь в 1584 году готовился к выпускным испытаниям Кристофер Марло (наверняка он тоже поднимался по этим ступеням и говорил себе: «Боже, какое старье»). В пьесе «Доктор Фауст», которую в школе я перечитывал взахлеб, есть очень сильный отрывок о черте между светом и тьмой. Один роковой шаг – и вы обречены, и не потому, что не сможете замести следы, а потому, что уже никогда не будете прежними. Вы превратитесь в кого-то другого.

Я представлял себе, как Марло, одолеваемый подобными мыслями, поднимался по холодной каменной лестнице и шел к этой дубовой двери. Возможно, все было не так и его разум будоражили идеи Аристотеля, или Платона, или Галена, или святого Павла.

Я шел по аллее из высоких деревьев. Я думал о том, что считаю факты фикцией и что мое убеждение – факты являются фикцией – тоже фикция…

Блестящая металлическая штука все ближе двигалась к моей схоластической шее. Не так давно мне поступило далеко не безынтересное предложение попробовать себя в журналистике. Я его отклонил. Возможно, мне не следовало этого делать, хотя, наверное, уже поздно.

Журналистика – это все-таки не философия.

В конце аллеи мост. Я шел к нему. У меня гудела голова и сосало под ложечкой.

Перед мостом я остановился и посмотрел на здание. Потом пересек мост, и на мгновение здание закрыло мне вид на небо. Я прошел в ворота, свернул во внутренний двор и оказался в торце здания.

Это здание – библиотека Рена. Оно было построено в конце XVII века по проекту Кристофера Рена, а доведено до толку примерно в 1692 году Николасом Хоксмуром.

Когда Рен проектировал эту библиотеку, а потом строил ее вместе со своим помощником Хоксмуром в 1680-е – начале 1690-х годов, в мире происходили другие значимые события, к которым Рен имел самое непосредственное отношение. Это была эпоха мрачного Средневековья, суеверий, предрассудков, черной магии и алхимии; мир, в котором люди искали ответы на свои вопросы в старых книгах, читая и перечитывая их при свечах в холодных каменных комнатах.

Все стало меняться, когда Галилей изобрел телескоп и собственными глазами убедился в том, что старые книги противоречили истине.

Земля вращается вокруг Солнца!

Галилея бросили в заточение, но это его не остановило. Он продолжал стоять на своем, и любознательные умы по всей Европе начали сомневаться в старых книгах. Так, Фрэнсис Бэкон и Уильям Харви привязали своих собак к столу и сделали им надрезы в районе артерий – кровь брызнула фонтаном на стены, а не сочилась, как было сказано в старых книгах.

Психопатически любознательный Харви преподавал медицину Чарльзу Скарбургу, а тот читал лекции по анатомии Кристоферу Рену. Рен, который сам оперировал собак, а также конструировал солнечные часы и телескопы, был одним из самых любознательных людей своего времени, как и Исаак Ньютон, проживавший через дом от библиотеки Рена. Ньютон экспериментировал даже с собственным глазом, тыкая в него разными предметами. И Рен, и Ньютон были знакомы с Робертом Гуком, который изобрел микроскоп. В этом плане им не уступал Эдмунд Галлей, открывший комету, которую позже назвали его именем.

Как только эти люди убедились в том, что старые книги содержат недостоверную информацию, они осознали степень собственного невежества. Они поняли, что их знания – это лишь крошечный островок в океане непознанного. Это внушило им невероятный оптимизм.

Это позволило им создать новую концепцию – концепцию человеческого прогресса. 

По пути к русскому я встречаюсь с фотографом, который будет делать снимки для статьи.

Ясный, солнечный день.

Я сажусь на заднее сиденье его Audi и смотрю на чистое небо, думая о русском. Мои мысли то и дело перескакивают с русского на Ньютона, Рена, Хука, Галлея и, конечно, на Бойля с его лабораторными трубками и пробирками. Эти ребята основали Королевское общество, девизом которого стала фраза Nullius In Verba, что в переводе с латыни означает «не принимайте ничего на веру / не верьте никому на слово». Они хотели сами разобраться в том, как устроен мир. Они хотели его изучать, измерять, анализировать, выражать количественными показателями, наносить на карту. Прогнозировать, превращать в цифры, разбивать на части и наблюдать, как эти части взаимодействуют друг с другом, словно это детали машины. Эти ребята изобрели научный метод и применяли его в то время, когда строилась библиотека Рена с ее неоклассическим порядком и сдержанной мощью (прекрасный артефакт как насмешка над проблемой индукции).

Библиотека словно призывает перестать беспокоиться об индукции, смотреть на мир, доверяя своим глазам, собирать данные и не бояться ошибаться. Поначалу все ошибаются. Любое знание относительно. Просто нужно продолжать обновлять свои знания – и у вас все получится.

В мире прослеживаются закономерности.

Он подчиняется правилам.

Однажды вы постигнете эти правила и будете управлять миром.

Все это пытается осмыслить мой разум, пока мы едем по сельской местности к северу от Лондона. Поиск фактов. Эффективность и влияние научного метода. Вы пробуете что-то одним образом, потом другим образом, пока не поймете, как это работает. Вы строите систему. Гук изучал под микроскопом клещей и блох, а потом с педантичной точностью зарисовывал увиденное. Харви держал в подвале своего дома жаб, кошек и собак и по вечерам проводил опыты, записывая свои наблюдения и выводы.

Галлей отправился в небольшой немецкий городок и собрал сведения обо всех, кто там жил и умер. Его осенило, что, если получить достаточно демографических данных, можно провести их статистический анализ и вычислить среднюю продолжительность жизни населения.

Научный метод – это наблюдения и эксперименты для объективного познания действительности. Это поиск закономерностей, сбор данных и их использование для прогнозирования будущего. Это – инвестирование в будущее, отстаивание убеждения, что будущее важнее прошлого, потому что ценность вещей, которые вы знаете, всегда меньше ценности вещей, которые вы еще не открыли.

Собственно, это и есть определение прогресса – светской религии современной эпохи. Прогресс создает экономику, которая взрывается подобно Вселенной, ту экономику, которая замечательно работает, пока не достигает пределов возможностей природы. Прогресс, как продемонстрировал нам Джон Кейнс, не признает природу, потому что существует в абстракции. Он основан на данных и инструментах, виртуальных и реальных, с помощью которых можно оперировать полученными данными. Это – страховые полисы, ссуды, акции, облигации, коды; ткацкие станки, фабрики, мельницы, шахты, железные мосты, виадуки, железные дороги, линии электропередач, поршни, двигатели; автомобили, мурлыкающие, как крупные кошки.

Audi сворачивает с трассы на проселочную дорогу и въезжает в проулок. Еще немного – и покажется дом русского.

Я уже вижу авеню.

И вот он – Истон-Нестон. Памятник контролируемой власти, воплощенной в светлом камне. Большие окна, отражающие белый свет. Я пытаюсь запечатлеть это зрелище в своем сознании.

Фотограф подходит к дому и стучит в дверь, после чего возвращается в машину. Русский выйдет через несколько минут. Он со мной поговорит.

Я подхожу к дому и – вау! Тот самый фасад. Слева от меня – крыло Рена, позади – внутренний двор, а за ним – маленький дворик. Справа от меня возвышается стена. С точки зрения архитектуры дом представляет собой симбиоз библиотеки Рена из моих воспоминаний и элементов неоклассицизма.

У меня снова неприятно холодеет внутри.

На мгновение накатывают предательские воспоминания: я смотрю на библиотеку Рена, отчаянно пытаясь сформулировать идею своей дипломной работы, но ничего не приходит на ум, потому что он отказывается ясно мыслить. Я иду через внутренний двор, мимо комнат Ньютона, Фрэнсиса Бэкона, Уильяма Харви, Джона Кейнса, к маленькому дворику и поднимаюсь по холодным каменным ступеням, думая о том, что, пожалуй, стоит принять предложение газеты, если еще не слишком поздно.

Журналистика – это все-таки не философия. Я стучусь в дубовую дверь.

Через двадцать семь лет я смотрю на толстую дубовую дверь Истон-Нестона. Можно ли сказать, что это самый красивый дом, который я когда-либо видел? Пожалуй, да. Это самый красивый дом, который я когда-либо видел. Он лучше дома Фрэнсиса Форда Копполы, хотя здесь и нет простирающегося во все стороны крыльца. Он лучше импровизированного монастыря Робина Гибба. Он лучше роскошной виллы Гордона Рэмси, и крепости Майка Столлера на высоченной скале, и особняка Дэмьена Херста на северном побережье Девона, и уютного домика Дэвида Хокни на Голливуд-Хиллз, декорированного в ярко-синих и зеленых тонах, выбранных самим художником. Он лучше дворца короля Лесото. И даже лучше Дорсингтона!