Уильям Ходжсон – Тварь среди водорослей (страница 75)

Миновал месяц, два месяца, три месяца. Мха стало больше, он поражал все новые и новые участки наших тел. И все же мы упорно боролись с отчаянием. Наступление мха было медленным… отвратительно медленным. Время от времени мы навещали корабль, чтобы забрать что-нибудь нужное. Там все страшно заросло полностью. Взгромоздившаяся на верхнюю палубу «башня» из серых пористо-пушистых напластований сравнялась со мной ростом – и, похоже, не собиралась останавливаться на достигнутом.

Все надежды покинуть этот остров умерли. Мы прекрасно понимали: пораженным такой страшной заразой людям нельзя возвращаться в здоровый, незатронутый этим злом мир. Зная это, мы решили, что нам придется самим добывать себе пропитание и воду. Тогда мы еще не знали, что нам придется прожить так много лет… Помню, я говорил вам, что я старик. Если судить по моему возрасту – это не так. Но… но…

Человек на лодке помолчал немного, а потом продолжил рассказ:

– Как я уже говорил, мы поняли, что нужно быть осторожными в вопросах пищи. Но у нас не было никакого представления о том, как мало осталось пригодного для еды. Через неделю я обнаружил, что запасы хлеба, прежде казавшиеся значительными, истощились. Немножко овощных и того меньше мясных консервов – все, чем мы располагали. Отметив это, я стряхнул с себя мерзкую апатию и попробовал порыбачить в лагуне, но безуспешно. Пришлось выйти в открытое море. Там мне иногда удавалось поймать несколько рыбешек, но это случалось так редко, что почти не могло спасти нас от подступающего голода. Мне казалось тогда, что мы умрем от него, а не от этого мха, поразившего наши тела.

В таком состоянии духа мы находились, когда истек четвертый месяц. Тогда я сделал ужасное открытие. Однажды перед полуднем я спустился с корабля, прихватив оставшиеся там сухари. Полог палатки был отдернут, и я увидел, как Лили сидит и что-то ест.

– Что это, дорогая? – спросил я, выбравшись из лодки. Едва услышав мой голос, она смутилась, отвернулась и что-то украдкой выбросила. С тяжелой душой я подбежал к ней и поднял… слипшийся ком серого мха. Когда я подошел к ней с этой мерзостью в руке, она сперва смертельно побледнела, потом сильно покраснела. Я же был ошеломлен и испуган.

– Бог мой, бог мой, – твердил я, не в силах произнести ничего другого.

Лили горько разрыдалась и не унималась еще долго. Успокоившись немного, она рассказала мне, что решила попробовать мох накануне и его вкус ей понравился. Я взял с нее обещание больше не притрагиваться к нему, какой бы голодной она ни была. Желание, как утверждала Лили, пришло ни с того ни с сего, совершенно необъяснимое – прежде-то она испытывала ко мху только крайнее отвращение!

Позже в тот день, ощущая странное беспокойство и потрясение от увиденного, я пробирался по извилистой тропке из белого пескообразного минерала, плутающей между оазисов мха. Однажды я уже забирался сюда, но не заходил далеко. На этот раз в сумятице чувств я забрел намного дальше, чем прежде. Странный хриплый звук, донесшийся откуда-то слева, вывел меня из оцепенения. Резко повернувшись, я заметил, как рядом с моим локтем шевельнулась масса мха необыкновенной формы. Масса эта неуклюже колыхалась как живая. Я смотрел на нее, и внезапно мне пришла мысль, что она удивительным образом напоминает уродливую человеческую фигуру. Когда эта мысль сформировалась в моем мозгу, раздался отвратительный звук, словно что-то очень липкое отдирали от подогретой поверхности. Я увидел, что одна из «рук», похожая на ветвь, отделилась из окружающей ее серой массы и двинулась в мою сторону. Голова этого мшистого голема, лишенный внятной формы серый шар, склонилась в мою сторону. Я стоял не шевелясь, и отвратительная рука скользнула по моему лицу. Я испуганно вскрикнул и отбежал на несколько шагов назад. На губах – там, где это существо дотронулось до меня, – я почувствовал сладковатый вкус. Я облизал губы, и тут же меня обуял нечеловеческой силы аппетит. Я повернулся и оторвал большой кусок мха. Потом еще и еще. Я был ненасытен. Посреди этого пиршества мой мозг пронзило воспоминание о случае сегодня утром. Оно было ниспослано выше. Я швырнул объедки на землю, а затем, почувствовав себя совершенно разбитым, изнемогая от чувства вины, побрел назад в наш маленький лагерь.

Должно быть, благодаря той удивительной интуиции, каковая происходит у женщин из любви, моя невеста все поняла, едва завидев меня. Ее спокойное сочувствие облегчило мне душу, и я рассказал ей о своей внезапной слабости, но не упомянул о необыкновенном событии, ставшем причиной всему. Мне не хотелось пугать ее, но сам я мучился от новой невыносимой догадки, от неотступного страха. Я не сомневался, что увидел воочию одного из членов экипажа того корабля, брошенного в лагуне. В такое чудовище он превратился – и, похоже, ровно тот же конец ожидал нас.

Позднее мы не дотрагивались до этого отвратительного мха, хотя желание питаться им уже въелось в нашу натуру. И все же процесс страшного преображения был запущен. День за днем, с чудовищной быстротой, мох съедал наши тела. Мы ничего не могли сделать для того, чтобы остановить его продвижение, и… мы… бывшие раньше людьми, стали… Да, в общем-то, уже все равно кем. «Жених» и «невеста», эти наши роли – понятия другого мира, куда путь нам навеки закрыт…

…С каждым днем борьба делается все ужасней, нам все труднее преодолеть желание съесть мох. Неделю назад мы доели последний сухарь, и с той поры мне удалось поймать только три рыбины. Сегодня я и здесь рыбачил, когда из тумана показалась ваша шхуна. Я окликнул вас. Все остальное вы и так знаете. Да благословит вас Господь в великой милости своей за вашу доброту к двум бедным пропащим душам…

Раздался всплеск весла, следом – еще один. Затем голос в ночи послышался снова, в последний раз. Он был печален, как печальна речь призрака, прорывающаяся к живым из-за завесы смерти и минувших лет:

– Храни вас Господь! Прощайте!

– Прощайте! – крикнули мы с Уиллом одновременно. Голоса наши были хриплыми, сердца охвачены горькими чувствами.

Я оглянулся по сторонам и увидел, что наступает утро. Робкий луч солнца прошил туман и озарил удаляющуюся лодку тусклым светом. Я разглядел что-то неопределенное, сидящее между весел. Мне показалось, что там, посреди лодки, выросла губка – огромная серая масса морской губки. Весла продолжали вздыматься. Они были серыми – такими же, как лодка. Я пытался, но безуспешно, различить, где же кончается рука, а где начинается весло.

Взгляд мой поднялся к голове – она качнулась вперед, в то время как очередной взмах извлек весла из-под воды. Но вот они снова нырнули, лодка сошла с освещенной полосы – и, дрожа, загадочный пловец навсегда затерялся среди тумана.