Уильям Фолкнер – Собрание сочинений в 9 тт. Том 9 (страница 11)

— Чего — долларов? — спросила миссис Хейт.

— Да, уж конечно, не центов и не никелей, миссис Мэнни, — сказал Сноупс.

— Полтораста долларов, — сказала миссис Хейт. — Когда Хейт был жив, мулы стоили дешевле.

— С тех пор многое переменилось, — сказал Сноупс. — И мы с вами тоже, миссис Мэнни.

— Пожалуй, что так, — сказала она. И ушла. Рэтлиф сказал, что она, не говоря больше ни слова, повернулась и ушла, и старая Хет за ней.

— На вашем месте, — сказал Рэтлиф, — я бы, пожалуй, не стал ей этого говорить.

Теперь, рассказывал Рэтлиф, гнусная, мерзкая морденка А.О. вся залоснилась, и даже пена выступила у него на губах. — Пусть только она, — сказал Сноупс, — она или еще кто, все равно, подаст в суд и только заикнется про мула и Хейта… — Он замолчал, и лицо у него снова стало равнодушное. — Ну? — сказал он. — Что вы на это скажете?

— Вы, я вижу, не боитесь, что она притянет вас к суду за поджог дома, — сказал Рэтлиф.

— Меня притянет? — сказал Сноупс. — Миссис Хейт? Ежели б она собиралась получить с меня что-нибудь за этот пожар, неужто вы думаете, она стала бы меня искать и предлагать мне деньги?

Это было около часу дня. А в четыре Алек Сэндер и я поехали на станцию Сарториса поохотиться на куропаток с собаками, потому что мисс Дженни Дю Прэ все еще держала охотничьих собак, — наверно, ждала, пока Бенбоу Сарторис подрастет настолько, чтоб взять в руки ружье. Дядя Гэвин был один у себя в кабинете и услышал на лестнице шарканье резиновых тапочек. Вошла старая Хет; ее бумажная сумка распухла, и она ела бананы из бумажного пакета, который держала под мышкой, и, держа в этой же руке недоеденный банан, она другой отыскала скомканную бумажку в десять долларов и протянула ее дяде Гэвину.

— Это вам, — сказала старая Хет. — От миссис Мэнни. А ему я его десятку уже отдала. — И она рассказала: она ждала на углу площади, а когда ночь уже была на носу, Сноупс наконец появился и она отдала банан, который ела, какой-то женщине и достала первую скомканную десятидолларовую бумажку. Сноупс взял ее.

— Что? — сказал он. — Миссис Хейт велела отдать это мне?

— За мула, — сказала старая Хет. — Расписки не нужно. Я могу подтвердить, что отдала их вам.

— Десять долларов? — сказал Сноупс. — За этого мула? Я же ей сказал — полторы сотни.

— Ну, ежели так, договаривайтесь промеж себя сами, — сказала старая Хет. — Мне она просто велела передать вам это, когда пошла за мулом.

— За мулом?… Она сама пошла и забрала этого мула из моего загона? — сказал Сноупс.

— Господь с тобой, дитя. — Хет сказала, что она так ему и сказала. — Миссис Мэнни никакой мул не страшен. Ты же сам видел. А это вам, — сказала она дяде Гэвину.

— За что? — сказал дядя Гэвин. — У меня же нет мула.

— За юриста, — сказала старая Хет. — Она считает, что ей понадобится юрист. Говорит, чтоб вы были около ее дома вечером, когда она устроится.

— Около ее дома? — сказал дядя Гэвин.

— Там, где он стоял, милок, — сказала старая Хет. — Хотите банан? Я-то уже наелась, не могу больше.

— Нет, большое спасибо, — сказал дядя Гэвин.

— Пожалуйста, — сказала она. — Ну, берите же. Если я съем еще хоть один, то пожелаю, чтоб господь никогда не создавал бананов.

— Нет, большое спасибо, — сказал дядя Гэвин.

— Пожалуйста, — сказала она. — А скажите, не найдется ли у вас для меня десяти центов на табачок?

— Нет, — сказал дядя Гэвин, вынимая монету. — У меня только четверть доллара.

— Вот что значит благородный человек, — сказала она. — Попросишь у него мелочишки, а получишь целых четверть или полдоллара, а то и целый доллар. А вот голодранцы — от тех больше десяти центов и не дождешься. — Она взяла монету, и монета исчезла неведомо куда. — Некоторые думают, что я только целый день брожу по городу с утра до ночи с протянутой рукой и всем говорю спасибо. Ничуть не бывало. Я тоже служу Джефферсону. Если, как сказано в Библии, рука дающего не оскудеет[14], то не оскудеет этот город, потому что здесь всегда полно людей, готовых дать что-нибудь от никеля до старой шляпы. Но из всех, кого я знаю, одна я всегда готова принять. Джефферсон оскудел бы, ежели б я от зари до зари, в дождь, и в снег, в жару не благословляла дающего! Значит, я могу сказать миссис Мэнни, что вы придете?

— Да, — сказал дядя Гэвин. И она ушла. А дядя Гэвин все сидел, глядя на скомканную бумажку, лежавшую перед ним на столе. А потом он снова услышал шаги на лестнице и все сидел, глядя на дверь, а потом вошел мистер Флем Сноупс и затворил ее за собой.

— Добрый вечер, — сказал мистер Сноупс. — Не возьметесь ли за одно мое дело?

— Сейчас? — сказал дядя Гэвин. — Сегодня?

— Да, — сказал мистер Сноупс.

— Сегодня, — повторил дядя Гэвин. — А имеет оно какое-нибудь отношение к мулу и к дому миссис Хейт?

И он сказал, что мистер Сноупс не сказал: «Какому дому?», или «Какому мулу?», или «А вы откуда знаете?» Он сказал только: «Да».

— Почему вы пришли именно ко мне? — спросил дядя Гэвин.

— По той же самой причине я стал бы искать лучшего плотника, если б хотел построить дом, или лучшего фермера, если б хотел сдать в аренду участок, — сказал мистер Сноупс.

— Благодарю вас, — сказал дядя Гэвин. — К сожалению, не могу, — сказал он. Ему не надо было даже дотрагиваться до скомканной бумажки. Он сказал, что мистер Сноупс не только увидел ее в тот же миг, как вошел, но, вероятно, в тот самый миг даже понял, откуда она. — Как видите, я уже защищаю интересы противной стороны.

— Вы сейчас туда? — сказал мистер Сноупс.

— Да, — сказал дядя Гэвин.

— Тогда все в порядке. — И он полез в карман, Сначала дядя Гэвин не понял, зачем; он молча смотрел, как Сноупс вытащил старомодный бумажник с металлической застежкой, открыл его, достал бумажку в десять долларов, закрыл бумажник, положил бумажку на стол рядом с той, скомканной, спрятал бумажник обратно в карман и теперь стоял, глядя на дядю Гэвина.

— Я же сказал вам, что защищаю интересы противной стороны, — сказал дядя Гэвин.

— А я вам сказал, что все в порядке, — сказал мистер Сноупс. — Мне не нужен адвокат, потому что я уже знаю, что делать. Мне просто нужен свидетель.

— Но почему я? — спросил дядя Гэвин.

— По этой самой причине, — сказал мистер Сноупс. — Мне нужен лучший свидетель.

И они пошли туда. Солнце к полудню разогнало туман, и две закопченные трубы, уцелевшие от дома миссис Хейт, теперь чернели на фоне угасающего зимнего заката; и тут мистер Сноупс сказал: — Обождите.

— Что? — сказал дядя Гэвин. Но мистер Сноупс не ответил, и они остановились, не дойдя до места; дядя Гэвин сказал, что он уже почуял запах свинины, жарившейся на небольшом костре перед уцелевшим коровником, и старая Хет сидела на новехонькой табуретке у огня, поворачивая свинину вилкой на сковороде, а за костром сидела на корточках возле коровы миссис Хейт и доила ее в новое жестяное ведро.

— Все в порядке, — сказал мистер Сноупс, и дядя Гэвин снова спросил: — Что? — потому что не заметил А.О.; он вдруг просто-напросто оказался там, словно возник, вступил в круг света прямо из сумерек (на углях около огня стоял новенький оцинкованный кофейник, и теперь, как сказал дядя Гэвин, он почуял и запах кофе тоже) и остановился, глядя сверху вниз в затылок миссис Хейт, не видя еще дяди Гэвина и мистера Флема. Но старая Хет их увидела, она уже говорила с дядей Гэвином, когда они подходили:

— Выходит, если не десять долларов, так кофе и свинина заставили вас прийти, — сказала она. — Я и сама такая. Много лет не было у меня такого аппетита, как нынче. Я ведь ем меньше птички. Но дайте только мне хоть нюхнуть кофе и свинины вместе… Бросьте на минутку доить, дорогая, — сказала она миссис Хейт. — Вот ваш юрист.

И тогда А.О. тоже их увидел, резко обернул через плечо свою подлую, встревоженную, злобную мордочку; и теперь дядя Гэвин мог заглянуть внутрь коровника, Там убрали, выгребли мусор граблями и даже подмели; пол был устлан свежим сеном. Новый керосиновый фонарь горел на деревянном ящике около соломенного тюфяка, аккуратно уложенного на сене, а на тюфяке была приготовлена постель, и теперь дядя Гэвин увидел второй ящик, поставленный вместо стола у огня, и на нем новую тарелку, нож, вилку, ложку, чашку с блюдечком и непочатую буханку хлеба фабричной выпечки.

Но, как сказал дядя Гэвин, А.О. не обеспокоился, когда увидел мистера Флема, — как он сказал, все дело было в том, что он, дядя Гэвин, еще не понял, что А.О. просто достиг того состояния, когда безнадежность скрывают под напускной беспечностью. — А вот и вы, — сказал А.О. — И адвоката своего привели. Наверное, теперь вы заберете этот фонарь, и новые тарелки, и табуретку, и подойник, может даже вместе с молоком, когда она кончит доить, а? Недурно. Даже почти благородно, — прямо на дворе, покуда еще не совсем стемнело. Потому что ваш адвокат, конечно, знает все про здешние обстоятельства насчет мулов и поджогов; выходит, что здесь только один темный человек и есть — это старая тетушка Хет, но ей следовало бы понимать, что даже ежели она сию минуту вскочит и побежит, то, когда доберется до своей богадельни, увидит, что на ней нет ни рубашки, ни штанов, потому что, как говорится, чует кошка, что дорога ложка к обеду. Не говоря уж, что волков бояться — по-волчьи выть.

Что ж, ладно. А как по-вашему, сколько из этих восьми с половиной тысяч долларов, которые железная дорога заплатила миссис Хейт за ее мужа и за пять моих мулов, сколько личных денег у миссис Хейт (дядя Гэвин сказал, что он сказал «личных» вместо «наличных», совсем как Рэтлиф. И дядя Гэвин сказал, что то и другое правильно) имеется? Уверяю вас, вы ошибаетесь, как и все. У нее осталась половина. Дело в том, что вице-президент распоряжался ими по ее поручению. Конечно, без такого финансового знатока, как вице-президент, у нее никак не осталось бы больше половины, а то и меньше, так что по совести жаловаться ей не на что, не говоря уж о том, что только половина этой половины по праву принадлежит ей, потому, что Лонзо Хейт был ее, а эти пять мулов мои.