Уильям Фолкнер – Собрание сочинений в 9 тт. Том 5 (страница 5)

— Тогда, несомненно, я был бы сержантом Гаррисоном. И полагаю, в этом случае я озаботился бы проблемой, какую теперь лошадь выставлять в будущее воскресенье, и оставил бы в покое пожилую леди, начисто лишенную внуков… — тут его глаза (вспоминала Лувиния) бегло скользнули по бабушке, — и одиноко сидящую в доме, куда, по всей вероятности, я больше никогда не загляну — к ее, увы, великой радости и удовольствию. По коням же и едем дальше.

Мы сидели затаив дыхание и слушали, как они покидают дом, как сержант сзывает во дворе солдат, как едут со двора. Но мы не вставали с корточек, потому что бабушка по-прежнему была напряжена вся — и, значит, полковник еще не ушел. И вот раздался снова его голос — властный, энергично-жесткий и со скрытым смехом где-то в глубине:

— Итак, у вас нет внуков. А жаль — какое бы раздолье здесь двум мальчикам — уженье, охота, да еще на самую, пожалуй, заманчивую дичь, и тем лишь заманчивей, что возле дома эта дичь не так уж часто попадается. Охота с ружьем — и весьма внушительным, я вижу. (Сержант поставил наше ружье в углу, и полковник, по словам Лувинии, кинул туда взгляд. А мы опять не дышим.) Но, как я понимаю, ружье это вам не принадлежит. И тем лучше. Ибо принадлежи оно, допустим на секунду, вам, и будь у вас два внука или, допустим, внук и его сверстник-негр, и продолжай, допустим, ружье палить, то в следующий раз могло бы дело и не обойтись без жертв. Но что это я разболтался? Испытываю ваше терпение, держу вас в этом неудобном кресле и читаю вам нотацию, которая может быть адресована лишь даме, имеющей внуков — или, скажем, внука и негритенка, товарища его забав.

И он тоже повернулся уходить — мы ощутили это даже в своем укрытии под юбкой; но тут бабушка сказала:

— Мне почти нечем угостить вас, сударь. Но если стакан холодного молока после утомительной дороги…

Он молчал, молчал, не отвечая, только глядя (вспоминала Лувиния) на бабушку твердым взглядом своих ярких глаз, и за твердостью, за яркой тишиной таился смех.

— Нет, нет, — сказал он. — Благодарю вас. Вы слишком себя не жалеете — учтивость ваша переходит уже в бравированье храбростью.

— Лувиния, — сказала бабушка. — Проводи джентльмена в столовую и угости, чем можем.

Мы поняли, теперь он вышел, — потому что бабушку стало трясти, бить уже несдерживаемой дрожью; но напряжено тело ее было по-прежнему, и слышно, как прерывисто бабушка дышит. Мы тоже задышали опять, переглянулись.

— Мы его совсем не застрелили! — шепнул я. — Мы никого не застрелили вовсе!

И снова тело бабушки сказало нам, что он вошел; но теперь я почти зримо ощутил, как смотрит он на бабушкино платье, прикрывающее нас. Он поблагодарил ее за молоко, назвал себя, свой полк.

— Возможно, это и к лучшему, что у вас нет внуков, — сказал он. — Ведь вы, несомненно, желаете себе спокойной жизни. У меня у самого трое мальчиков. А дедом я еще не успел стать. — В голосе его не было уже скрытого смеха; он стоял в дверях (рассказывала Лувиния) со шляпой в руке, поблескивая медью полковничьих знаков на синем мундире, рыжея головой и бородкой; не было смеха и в глазах, направленных на бабушку. — Приносить извинения не стану; лишь глупцы обижаются на ураган или пожар. Позвольте только пожелать, чтобы у вас за всю войну не осталось о нас воспоминаний худших, чем эти.

Он ушел. Мы услышали звон его шпор в холле и на крыльце, затем звук копыт, затихающий, стихший, — и тут силы оставили бабушку. Она откинулась в кресле, держась за сердце, закрыв глаза, и на лице ее крупными каплями проступил пот; у меня вырвалось:

— Лувиния! Лувиния!

Но бабушка открыла глаза — и, открываясь, они уже нацелены были на меня. Потом взгляд их переместился на Ринго — и снова на меня.

— Баярд, — сказала бабушка, прерывисто дыша, — что за слово ты употребил?

— Слово? Когда это, бабушка? — Но тут я вспомнил, опустил глаза; а она лежит в кресле, изнеможенно дышит и смотрит на меня.

— Не повторяй его. Ты выругался. Употребил непристойную брань, Баярд.

Ринго стоит рядом. Мне видны его ноги.

— Ринго тоже употребил, — сказал я, не поднимая глаз. Она не отвечает, но, чувствую, смотрит на меня. И я проговорил вдруг:

— А ты солгала. Сказала, что нас нету здесь.

— Знаю, — ответила бабушка. Приподнялась. — Помогите мне.

Встала с кресла с нашей помощью. А зачем — неясно. Оперлась о нас, о кресло — и опустилась на колени. Ринго опустился рядом первый. А потом и я, и слушаем, как она просит Господа, чтобы простил ей сказанную ложь. Затем поднялась; мы не успели и помочь ей.

— Подите в кухню, вынесите таз воды, возьмите жестянку с мылом, — сказала она. — Новую.

Вечерело уже, — время как бы незамеченно настигло нас, позабывших о нем, втянутых в грохот и переполох выстрела; солнце снизилось почти вровень с нами, а мы стоим за домом, у веранды и вымываем, выполаскиваем от мыла рот, поочередно зачерпывая воду тыквенным ковшиком и выплевывая ее прямо в солнце. Выдохнешь воздух затем — и вылетает мыльный пузырь, но вскоре пузыри у нас кончились и остался только мыльный вкус. Потом и вкус начал иссякать, но сплевывать еще хотелось; а в северной дали виднелась гряда облаков — голубая, смутно-тающая снизу и медно тронутая солнцем по верхам. Когда отец весною приезжал, мы старались понять, что такое горы. В конце концов он указал вдаль на облачную гряду — вот, мол, на что они похожи. И с тех пор Ринго считает, что это Теннесси маячит облачной грядой.

— Вон они, горы, — сказал он, выплевывая воду. — Вон там Теннесси. Где хозяин Джон воюет с явками. А далеко как.

— И такие дальние походы совершать всего-то из-за янки, — сказал я, тоже выплюнув, выдохнув. Но все уже ушло — и пена, и невесомая стеклянная радужность пузырей, и даже мыльный привкус.

ОТХОД

Днем Люш подал повозку к заднему крыльцу и выпряг мулов; к ужину мы погрузили уже в нее все, кроме одеял, под которыми проспим эту последнюю перед дорогой ночь. Затем бабушка пошла наверх и вернулась в черном шелковом воскресном платье и в шляпке, и лицо у бабушки порумянело, в глазах появился блеск.

— Разве едем сейчас, вечером? — спросил Ринго. — Я думал, только утром выедем.

— Да, утром, — ответила бабушка. — Но я три года никуда но выезжала; уж Господь мне простит, что я принарядилась загодя.

Она повернулась (мы сидели в столовой, за ужином) к Лувинии:

— Скажи Джоби и Люшу, чтобы, как только поужинают, приготовили фонарь и лопаты.

Разложив кукурузные хлебцы на столе, Лувиния пошла было к дверям, но остановилась, взглянула на бабушку:

— Вы то есть хочете этот тяжелый сундук везти с собой аж в Мемфис? Лежит себе с прошлого лета в сохранности, а вы хочете выкопать и тащить аж в Мемфис?

— Да, — сказала бабушка, занявшись едой и не оборачиваясь уже к Лувинии. — Я следую распоряжениям полковника Сарториса, как я их понимаю.

Лувиния стояла в дверях буфетной, глядя бабушке в затылок.

— Пусть бы оставался зарытый и целый, и я бы стерегла его. Кто его там найдет, даже если опять сюда заявятся? Они ж не за сундук назначили награду, а за хозяина Джо…

— У меня есть причины, — прервала ее бабушка. — Выполняй, что я тебе велела.

— Хорошо. Но для чего вы хочете выкапывать сейчас, когда выезжаете ут…

— Делай, что велела.

— Слушаю, мэм, — сказала Лувиния. Вышла. Я смотрел, как бабушка ужинает — в шляпке, пряменько надетой на макушку, — а Ринго, за спиной у бабушки, косил на меня зрачками.

— А почему б не оставить зарытым? — сказал я. — Зачем еще такая тяжесть лишняя повозке. Джоби говорит, в сундуке весу тысяча фунтов.

— Вздор! — сказала бабушка. — И пусть даже десять тысяч…

Вошла Лувиния.

— Они приготовят, — сказала Лувиния. — А я хотела бы все ж таки знать, для чего выкапывать с вечера?

Бабушка поглядела на нее.

— Мне сон приснился прошлой ночью.

— А-а, — сказала Лувиния с тем же выражением лица, что и у Ринго; только Лувиния меньше вращает зрачками.

— Мне снилось, будто вижу из моего окна, как некто входит в сад, идет под яблоню и рукой указывает, где зарыто, — сказала бабушка, глядя на Лувинию. — Темнокожий некто.

— Негр? — спросила Лувиния.

— Да.

Лувиния помолчала. Затем спросила:

— А вы того некта признали?

— Да, — ответила бабушка.

— Кто ж он такой, не скажете?

— Нет, — ответила бабушка.

Лувиния повернулась к Ринго.

— Иди скажи дедушке и Люшу, чтоб с фонарем и заступами шли на задний ход.

Джоби с Люшем сидели в кухне. Джоби ужинал в углу за плитой, поставив тарелку себе на колени. Люш молча сидел на ящике для дров, держа оба заступа между колен, и сразу я его не заметил — его закрывала тень Ринго. Лампа светила на столе, отбрасывая тень от наклоненной головы Ринго и от руки его, трущей стекло фонаря, ходящей вверх-вниз, а Лувиния встала между нами и лампой, уперев руки в бока и затеняя собою полкухни.

— Протри его как следует, — сказала она.

С фонарем шел Джоби, за ним — бабушка, за нею — Люш; мне видна была ее шляпка, и голова Люша, и сталь двух заступов над его плечом. Мне в шею дышал Ринго.

— Как считаешь, который из них ей приснился? — сказал он.

— А ты у нее спроси, — сказал я. Мы шли уже садом.

— Ага, — сказал Ринго. — Поди спроси у нее. Спорим, если б она тут осталась, то ни янки бы, ни кто б другие не посмели полезть к сундуку, и сам даже хозяин Джон поостерегся бы соваться.