Уильям Фолкнер – Собрание сочинений в 9 тт. Том 5 (страница 4)
Два дня мы стерегли дорогу, затаясь в можжевеловой рощице. Время от времени Лувиния звала нас, но мы сказали ей, куда ходим и что, мол, устраиваем там новое поле битвы, и к тому же из кухни рощица видна. Там было тенисто, прохладно и тихо, и Ринго большей частью спал, и я тоже немного. И приснилось мне, будто гляжу на усадьбу нашу, и вдруг дом и конюшня, хибары, деревья исчезли, и место гладким стало и пустым, как наш буфет, и сумерки сгущаются, темнеют, и вот уже не сбоку я гляжу, а сам я там, в испуганной толпе движущихся крохотных фигурок, где отец, и бабушка, и Джоби, Лувиния, Люш, Филадельфия, Ринго, — и тут Ринго словно поперхнулся, и я глянул на дорогу, просыпаясь, а там, посреди нее, встал на каурой лошади и смотрит в бинокль на наш дом — северянин, янки.
А мы продолжаем лежать и глядеть на него. А зачем — не знаю; ведь кто он такой, мы поняли сразу же; помню, у меня мелькнуло: «Выглядит как все люди»; потом мы с Ринго переглянулись ошалело и стали отползать с бугра — вышло это у нас само собою, бессознательно, — и вот уже бежим выгоном к дому, а когда перешли на бег, тоже не помню. Казалось, бежим и бежим нескончаемо, закинув голову, сжав кулаки, и добежали до забора наконец, кувырнулись через и вбежали в дом. Бабушки в кресле нет, а шитье рядом, на столе.
— Быстрей! — сказал я. — Придвигай к камину!
Но Ринго застыл на месте, и глаза — как блюдца; я подтащил кресло, вскочил и стал снимать ружье. Весу в нем фунтов пятнадцать, но не так еще вес, как длина несусветная; кончилось тем, что снял с крюков и вместе с ним и креслом загремел на пол. И услышали мы, как бабушка вскинулась наверху в постели и вскрикнула:
— Кто там?
— Быстрей! — сказал я. — Берись же!
— Боюсь, — сказал Ринго.
— Что ты там, Баярд? — донесся голос бабушки. — Лувиния!
Вдвоем мы взялись за приклад и дуло, как берутся за бревно.
— Или освобождаться хочешь? — сказал я. — Чтоб тебя свободным делали?
Мы бегом потащили ружье, как бревно. Пробежали рощицей, упали у опушки за куст жимолости — и тут из-за поворота вышла эта лошадь. А больше мы уж ничего не слышали — потому, быть может, что дышали шумно или что не ожидали больше ничего услышать. Мы и не глядели больше; были заняты тем, что взводили курок. Мы уже взводили его раньше раза два, когда бабушки в кабинете не было и Джоби входил, снимал ружье для проверки, для смены пистона. Ринго поставил ружье стоймя, я взялся повыше за ствол обеими руками, подтянулся, обхватил ложе ногами и сполз вниз, давя телом на курок, пока не щелкнуло. Так что глядеть нам было некогда; Ринго нагнулся, уперев руки в колени, подставляя спину под ружье, и выдохнул:
— Стреляй сволочугу! Стреляй!
Мушка совпала с прорезью, и, закрывая от выстрела глаза, я успел увидеть, как янки вместе с лошадью застлало дымом. Грянуло, как гром, дыму сделалось как на лесном пожаре, и ничего не вижу кроме, только лошадь ржанула, визгнула пронзительно, и ахнул Ринго:
— Ой, Баярд! Да их целая армия!
Мы словно никак не могли достичь дома; он висел перед нами, как во сне, парил, медленно вырастая, но не приближаясь; Ринго несся за мной следом, постанывая от испуга, а позади, поодаль — крики и топот копыт. Но наконец добежали; в дверях — Лувиния, на этот раз в отцовой шляпе, рот открыт, но мы не останавливаемся. Вбежали в кабинет — бабушка стоит у поднятого уже кресла, приложив руку к груди.
— Мы застрелили его, бабушка! — выкрикнул я. — Мы застрелили сволочугу!
— Что такое? — Смотрит на меня, лицо стало почти того же цвета, что и волосы, а поднятые выше лба очки блестят среди седин. — Баярд Сарторис, что ты сказал?
— Насмерть застрелили, бабушка! На въезде! Но там их вся армия, а мы не видели, и теперь они скачут за нами.
Она села, опустилась в кресло как подкошенная, держа руку у сердца. Но голос ее и теперь был внятен и четок:
— Что это значит? Отвечай, Маренго! Что вы сделали?
— Мы застрелили сволочугу, бабушка! — сказал Ринго. — Насмерть!
Тут вошла Лувиния — рот все так же открыт, а лицо точно пеплом присыпали. Но и без этого, но и самим нам слышно, как на скаку оскальзываются в грязи подковы и один кто-то кричит: «Часть солдат — за дом, на черный ход!» — и они пронеслись в окне мимо — в синих мундирах, с карабинами. А на крыльце топот сапог, звон шпор.
— Бабушка! — проговорил я. — Бабушка!
У всех у нас словно отнялась способность двигаться; застывши, мы глядим, как бабушка жмет руку к сердцу, и лицо у нее как у мертвой и голос как у мертвой:
— Лувиния! Что ж это? Что они мне говорят такое?
Все происходило разом, скопом — точно ружье наше, грянув, взвихрило и втянуло в свой выстрел все последующее. В ушах моих еще звенело от выстрела, так что голоса бабушки и Ринго и мой собственный доносились как бы издалека. И тут бабушка произнесла: «Быстро! Сюда!» — и вот уже Ринго и я сидим на корточках, съеженно прижавшись к ее ногам справа и слева, и в спину нам уперты кончики полозьев кресла, а пышный подол бабушкин накрыл нас, как шатер, — и тяжелые шаги, и (Лувиния рассказывала после) сержант-янки трясет нашим ружьем перед бабушкой.
— Говори, старушка! Где они? Мы видели — они сюда вбежали!
Нам сержанта не видно; упершись подбородком себе в колени, мы сидим в сером сумраке и в бабушкином запахе, которым пахнет и одежда, и постель ее, и комната, — и глаза у Ринго точно блюдца с шоколадным пудингом, и мысль у нас одна, наверно, у обоих: что бабушка ни разу в жизни не секла нас ни за что другое, кроме как за ложь, пусть даже
— Вы ошибаетесь, — сказала бабушка. — В доме и на всей усадьбе нет детей. Никого здесь нет, кроме моей служанки и меня и негров в их домиках.
— И этого ружья вы тоже знать не знаете?
— Да. — Спокойно так сказала, сидя прямо и неподвижно в кресле, на самом краю, чтобы подол скрывал нас совершенно. — Если не верите, можете обыскать дом.
— Не беспокойтесь, обыщем… Пошли ребят наверх, — распорядился он. — Если там двери где заперты, отворяй прикладом. А тем, кто во дворе, скажи, чтоб прочесали сарай и домишки.
— Вы не найдете запертых дверей, — сказала бабушка. — И позвольте мне спросить хоть…
— Без вопросов, старушка. Сидеть смирно. Надо было задавать вопросы раньше, чем высылать навстречу этих чертенят с ружьем.
— Жив ли… — Речь угасла было, но бабушка точно розгой заставила собственный голос продолжить: — Тот… в кого…
— Жив? Как бы не так! Перебило спину, и пришлось тут же пристрелить!
— При… пришлось… при… стрелить…
Что такое изумленный ужас, я тоже не знал еще; но Ринго, бабушка и я в этот миг его все втроем воплощали.
— Да, пришлось! Пристрелить! Лучшего коня в целой армии! Весь наш полк поставил на него — на то, что в воскресенье он обскачет…
Он продолжал, но мы уже не слушали. Мы, не дыша, глядели друг на друга в сером полумраке — и я чуть сам не выкрикнул, но бабушка уже произнесла:
— И, значит… они не… О, слава Господу! Благодаренье Господу!
— Мы не… — зашептал Ринго.
— Тсс! — прервал я его. Потому что без слов стало ясно, и стало возможно дышать наконец, и мы задышали.
Но обратился он к сержанту:
— Это что тут? Что происходит, Гаррисон?
— Они сюда вбежали, — сказал сержант. — Я обыскиваю дом.
— Так, — сказал полковник. Не сердито — просто холодно, властно и вежливо. — А по чьему распоряжению?
— Да кто-то из здешних стрелял по войскам Соединенных Штатов. Распорядился вот из этой штуки. — И тут лязгнуло, стукнуло; Лувиния после сказала, что он потряс ружьем и резко опустил приклад на пол.
— И свалил одну лошадь, — сказал полковник.
— Строевую собственность Соединенных Штатов. Я сам слышал, генерал сказал, что были бы кони, а конники найдутся. А тут едем по дороге мирно, никого пока еще не трогаем, а эти двое чертенят… Лучшего коня в армии; весь полк на него поставил…
— Так, — сказал полковник. — Ясно. Ну и что? Нашли вы их?
— Нет еще. Эти мятежники прячутся юрко, как крысы. Она говорит, здесь вообще детей нету.
— Так, — сказал полковник.
Лувиния после рассказывала, как он впервые оглядел тут бабушку. Взгляд его спустился с бабушкиного лица на широко раскинутый подол платья, и целую минуту смотрел он на этот подол, а затем поднял опять глаза. И бабушка встретила его взгляд своим — и продолжала лгать, глядя в глаза ему.
— Прикажете так понимать, сударыня, что в доме и при доме нет детей?
— Детей нет, сударь, — отвечала бабушка.
Лувиния рассказывала — он повернулся к сержанту.
— Здесь нет детей, сержант. Очевидно, стреляли не здешние. Соберите людей — и по коням.
— Но, полковник, мы же видели, сюда вбежало двое мальчуганов! Мы все их видели!
— Вы ведь слышали, как эта леди только что заверила, что в доме нет детей. Где ваши уши, сержант? И вы что — действительно хотите, чтобы нас догнала артиллерия, когда милях в трех отсюда предстоит болотистая переправа через речку?
— Что ж, сэр, воля ваша. Но если бы полковником был я…