Уильям Фолкнер – Собрание сочинений в 9 тт. Том 5 (страница 12)

— Негры, — зашептал я. — Тссс.

Нам их не видно, а им — нас; может, они и не смотрят, спешат во тьме мимо под этот частый, напряженный бормоток. А потом взошло солнце, и мы тоже тронулись по широкой и пустой большой дороге между пепелищами домов, хлопковых складов и оград. Раньше мы ехали по местности, словно от века необитаемой; теперь же — словно по обезлюдевшей внезапно и совсем. А ночью мы просыпались в темноте три раза и, сев на повозке, слушали, как по дороге идут негры. Напоследок (рассвело когда, и мы лошадей попасли уже) прошла целая толпа их, протопотала, точно убегая от дневного света. Ушли уже; Ринго и я стали запрягать, но бабушка сказала:

— Погодите. Тихо.

Шел один кто-то, женщина, задыхаясь и всхлипывая, и потом — глухой звук.

— Она упала, — сказала бабушка, слезая с повозки. — Запрягите и подъезжайте.

Когда мы выехали из леска, то у дороги увидели негритянку на корточках — присела, съежась и держа что-то в руках. Младенчика; она прижимала его к себе, как бы боясь, что отнимет стоящая рядом бабушка.

— Я захворала, не смогла держаться вровень, — сказала негритянка. — Они ушли, а меня оставили.

— И твой муж с ними? — спросила бабушка.

— Да, мэм, — сказала негритянка. — Все там идут.

— Вы чьи? — спросила бабушка. Та не ответила. Молчит, присев в пыли, прикрыв собой младенца. — Если я дам тебе поесть, то повернешь назад, пойдешь домой? — спросила бабушка.

Та молчит. Застыла на корточках.

— Сама видишь, что не можешь идти с ними вровень, а ждать тебя они не будут, — сказала бабушка. — Ты что же, хочешь умереть здесь на дороге, чтобы расклевали стервятники?

Но та и не взглянула на бабушку, не шевельнулась.

— Мы идем на реку Иордан, — сказала она. — Исус доведет меня.

— Садись в повозку, — сказала бабушка.

Женщина влезла; опять, как у дороги, опустилась на корточки, держа младенца и не глядя никуда — лишь покачиваясь от толчков и тряски. Солнце подымалось в небе; дорога пошла под изволок, в низину, к ручью.

— Я здесь сойду, — сказала женщина. Бабушка остановила лошадей; женщина слезла. Кругом была густая кипарисовая и стираксовая поросль и густой кустарник, еще полный ночной тени.

— Домой иди, молодка, — сказала бабушка.

Та стоит молча.

— Подай мне корзину, — сказала бабушка. Я подал, она раскрыла, дала негритянке ломоть хлеба с мясом.

Мы поехали через мосток, в гору. Я оглянулся — женщина все еще стоит с младенцем, держит хлеб и мясо, что дала ей бабушка. На нас не смотрит.

— Там и другие, в той низине? — спросила Ринго бабушка.

— Да, мэм, — ответил Ринго. — Нашла она их. А ночью будущей, считай, обратно потеряет.

Поехали дальше; выехали на гору. Когда я оглянулся сверху, дорога уже опустела. Было утро шестого дня.

К исходу дня дорога снова пошла вниз; повозка повернула в предвечерних длинных тенях, в медленной своей пыли, и я увидел кладбище на взгорке, узкий мраморный обелиск на могиле дяди Деннисона; где-то в можжевеловых деревьях ворковала горлица. Ринго опять спал, прикрыв лицо шляпой, но проснулся тотчас, стоило лишь мне сказать: «Вот и Хокхерст», — хотя говорил я негромко и не обращаясь к нему.

— Хокхерст? — сказал он, приподнявшись. — А где железная дорога? — продолжал он, встав уже на коленки и взглядом ища ее, столь необходимую, чтобы поравняться со мной, и знакомую лишь понаслышке, так что надо еще прежде распознать эту дорогу. — Где ж она? Где?

— Отсюда не видно. Обожди, — сказал я.

— Я всю жизнь уже, кажется, жду ее, — сказал Ринго. — Сейчас ты еще мне скажешь, что янки и дорогу тоже увели.

Солнце садилось. И я увидел вдруг, что снизившийся его диск сияет там, где должен быть дом, а дома нету. И помню, я не удивился; только огорчился за Ринго, поскольку — четырнадцати летний — решил тут же, что раз дома нет, то и железная дорога отнята: ведь она ценнее дома. Мы не остановились; лишь посмотрели тихо на то же пепелище, что у нас, на те же четыре тощие трубы, чернеющие копотью на солнце. Подъехали к воротам — кузен Денни уже бежит к нам аллеей. Ему десять лет; он подбежал к повозке, заранее кругля глаза и рот для криков.

— Денни, — сказала бабушка, — узнаёшь нас?

— Да, мэм, — ответил кузен Денни. И заорал мне: — Бежим, поглядишь…

— Где мама твоя? — спросила бабушка.

— У Джингуса в хибаре, — сказал Денни, не отводя от меня глаз. — Они дом сожгли! — заорал он. — Бежим, поглядишь, что они сделали с железной дорогой!

Мы побежали все втроем. Бабушка крикнула нам вслед, и я, вернувшись, положил зонтик в повозку, сказал: «Да, мэм!» — и припустил за Денни и за Ринго по дороге, мы взбежали вместе на бугор, и оттуда стало уже видно. Когда мы с бабушкой гостили здесь, железную дорогу мне показывал именно кузен Денни, а он был еще мал совсем, и Джингусу пришлось нести его. Я в жизни не видал ничего прямей, чем эта железная дорога, — она шла ровно, тихо, чисто длинным-длинным просветом, просеченным через лес и грунт, и была вся полна солнцем, как река водой, — только прямей любой реки, и с обровненными, стройными, гладкими шпалами, и солнце блестело на рельсах, как на двух паутинных нитях, протянутых вдаль за предел видимости. Она была опрятная и чистая, как двор за хибарой Лувинии, когда та подметет его утром в субботу, и эти две нити-струнки (слишком хрупкие, казалось, не способные нести на себе груз) бежали прямо, быстро и легко, словно бы разгоняясь для прыжка куда-то за край света.

Джингус знал, когда проходит поезд; он привел меня за руку, а кузена Денни принес на плече, мы постояли между рельсами, Джингус указал нам, откуда придет поезд, а затем показал, где вбил в землю колышек, — и как доползет до него тень от сухой сосны, так и гудок загудит. Отойдя туда, мы следили за тенью и вот услыхали гудок; прогудев, зашумело все громче и громче, а Джингус подошел близко к рельсам, снял шляпу с головы и вытянул руку со шляпой, повернув к нам лицо и крича: «Глядите! Глядите теперь!» — и без звука шевеля губами, когда голос заглушило поездом. И поезд прогрохотал мимо. Просека заполнилась вся дымом, шумом, искрами, взблесками пляшущей меди — и снова опустела, и лишь старая Джингусова шляпа катилась вдоль пустой колеи вслед за составом, подпрыгивая, как живая.

Теперь же я увидел что-то, издали похожее на черные соломины, собранные частыми кучками, и, сбежав на просеку, мы увидели, что это шпалы вынуты из колеи, сложены в кучи и сожжены. А кузен Денни опять закричал:

— Бежим глядеть, что они сделали с рельсами!

Янки отнесли их в лес; должно быть, человек четверо-пятеро брали там каждый рельс и гнули вокруг дерева, как зеленый кукурузный стебель вяжут на тележный стоячок. И тут Ринго тоже заорал:

— Это чего? Это чего такое?

— По этим рейкам идет поезд, — орет Денни в ответ.

— Идет то есть сюда и вертится кругом деревьев, как белка? — не понимает Ринго.

Но тут мы услыхали конский топот и, обернувшись, успели увидеть, как из леса выскакал Боболинк и махнул через дорогу снова в лес, точно птица, — а в седле, мужской посадкой, кузина[24] Друзилла — прямая, легкая, как ивовая ветка на ветру. Она слывет лучшей наездницей в крае.

— Это Дру! — заорал кузен Денни. — Бежим домой! Она ездила к реке — глядеть на негров! Бежим!

И понесся, а за ним Ринго. Я еще торчащих труб не миновал, а они уже у конюшни. Я вбежал туда — кузина Друзилла расседлала Боболинка и обтирает его мешковиной. А кузен Денни опять орет:

— Ну и чего ты видела? Что они там делают?

— Дома расскажу, — ответила Друзилла. И тут увидела меня. Ростом она невысока; это осанка и походка делают ее выше. На ней мужские брюки. Лучше ее нет наездницы в крае. Когда мы гостили здесь в то предвоенное Рождество, Гэвин Брекбридж только что подарил Друзилле Боболинка, и на Гэвина с Друзиллой любо было смотреть; Джингус говорил, что другой такой пары не найти ни в Алабаме, ни в Миссисипи; да мы и без Джингуса знали. Но они так и не поженились — Гэвин был убит в сражении при Шайло[25].

Она подошла, положила руку на плечо мне.

— Здравствуй, — сказала. — Здравствуй, юный Джон Сарторис. — Поглядела на Ринго. — А это Ринго? — спросила.

— Так меня вроде кличут люди, — сказал Ринго. — А что с железной дорогой сталось?

— Здравствуй, как поживаешь? — сказала Друзилла.

— Скрипим помаленьку, — сказал Ринго. — Так что с дорогой сталось?

— Расскажу и об этом, — сказала Друзилла.

— Давай дочищу Боболинка, — сказал я.

— Дочистишь? А ты постоишь, Боб? — спросила она, приблизив лицо к голове Боболинка. — Дашься кузену Баярду обтереть? Ну, увидимся в комнате. — И ушла.

— Вам, я думаю, крепко пришлось прятать этого коня, когда здесь янки были, — сказал Ринго.

— Коня? — сказал кузен Денни, не переходя еще на крик. — К коню Друзиллиному никакой янки больше не полезет. Когда они пришли дом жечь, Дру схватила пистолет и как была, в воскресном платье, кинулась сюда, в конюшню, а они за ней. Вбежала, вскочила на Боболинка незаседланного, и даже узду не успела надеть, а янки загородил выход и кричит: «Стой!» — а Дру ему: «Прочь с дороги — затопчу», — а тот: «Стой! Стой!» — и тоже пистолет выхватил, — кузен Денни перешел уже на крик, — а Дру нагнулась к уху Боболинка: «Стопчи его, Боб!» — и янки еле отшарахнулся. Но и весь двор был полон янки, и Дру остановила Боболинка, спрыгнула в своем воскресном платье, пистолет вложила дулом Боболинку в ухо и говорит: «Всех вас тут перестрелять у меня пуль не хватит, да и не помогло бы все равно; но для коня достанет одной пули. Стрелять, значит?» И они сожгли дом и ушли! — Денни орал уже вовсю, а Ринго таращился на него восхищенно. — Бежим! — горланил кузен Денни. — Бежим про негров слушать на реке!