Уильям Фолкнер – Собрание сочинений в 9 тт. Том 5 (страница 10)

Ужинали все разом — отец с нами и солдатами и те янки в нижнем белье.

— Полковник, — заговорил их офицер. — Вы, сдается мне, нас одурачили. Не верю, чтоб у вас имелись еще люди сверх этих, которые здесь.

— А вы проверьте делом свое предположение, попытайтесь уйти от нас, — сказал отец.

— Уйти? Белея подштанниками и сорочками, как привидения? Чтоб на всей дороге в Мемфис каждый негр и каждая старуха палили в нас со страху из дробовиков?.. Одеяла-то хоть наши вы у нас не отберете на ночь?

— Ну что вы, капитан, — сказал отец. — А сейчас, с вашего позволения, я удалюсь, а вас оставлю устраиваться на ночлег.

Мы отошли в темноту. Видно было, как они вокруг огня стелют на землю одеяла.

— На кой тебе дьявол шесть десятков пленных, Джон? — сказал один из бойцов.

— Мне они незачем, — сказал отец. Взглянул на меня и Ринго. — Это вы, мальцы, их взяли. Что будете с ними делать?

— Расстреляем, — сказал Ринго. — Нам с Баярдом не впервой стрелять янки.

— Нет, — сказал отец. — У меня есть получше план. За который Джо Джонстон[22] скажет нам спасибо. — Он повернулся к своим. — Ружья и боеприпасы у них взяли?

— Да, полковник.

— Еду, одежду, обувь взяли всю?

— Все, кроме одеял, полковник.

— Одеяла утром соберем, — сказал отец. — Теперь посидим, подождем.

Сидим в темноте. Янки ложатся спать. Один подошел к костру, поднял ветку — подбросить в огонь. Но не подбросил. Постоял, не озираясь, молча; другие янки лежат, не шелохнутся. Положил ветку на землю, вернулся к своему одеялу.

— Ждем дальше, — прошептал отец.

Спустя время костер погас.

— Теперь слушайте, — шепчет отец. И мы сидим в потемках, слушаем, как раздетые янки крадутся в кусты. Один раз всплеск раздался, и выругался кто-то, а затем такой звук, точно ему ладонью рот зашлепнули. Вслух отец не рассмеялся, только затрясся тихо.

— Змей берегись, босячье, — шепнул один из наших.

Часа два у них заняло это прокрадыванье, пока все не ушли. Потом отец сказал:

— Бери по одеялу каждый и ложимся спать.

Солнце стояло уже высоко, когда он разбудил нас.

— К обеду будем дома, — сказал он.

И вскоре мы с отцом и Ринго выехали к нашей речке; миновали котловинку, где я и Ринго учились плавать, и, обогнув поля, проехали то место, где мы залегли прошлым летом, где первого в жизни увидали янки, а отсюда и дом видно, и Ринго сказал:

— Усадьба, вот мы в тебя и воротились, а кому Мемфис нравится, тот бери его хоть насовсем.

Глядим на дом наш — и точно снова тот день вернулся, когда бежали к нему выгоном и никак не могли добежать. А повозку и не замечаем; отец первый завидел ее, едущую к нам по джефферсонской дороге, и на сиденье — бабушка, худенькая, пряменькая, и держит взятые у миссис Компсон черенки роз, обернутые заново в бумагу; а Джоби криком и хлыстом понукает лошадей — чужих чьих-то; и отец остановил нас у ворот и, приподняв шляпу, пропустил сперва повозку. Бабушка ни слова не промолвила. Лишь, проезжая, поглядела на меня и Ринго, и мы поехали следом. Не остановясь у дома, повозка проехала в сад, к яме, которая осталась от вырытого сундука, а бабушка все молчит; и спешился отец, вскочил на повозку, взялся за край сундука, сказал нам через плечо:

— А ну-ка сюда, мальчики.

Мы зарыли сундук снова и пошли вслед за повозкой к дому. Вошли в кабинет, отец опять поместил ружье на крюки над камином, а бабушка положила черенки, сняла шляпку, взглянула на меня и Ринго.

— Мыло возьмите, — сказала она.

— Мы не ругались, — сказал я. — Спроси папу.

— Они хорошо вели себя, мисс Роза, — сказал отец.

Бабушка поглядела на нас. Подошла, положила руку па плечо сперва мне, затем Ринго.

— Идите наверх… — сказала она.

— Но как вы с Джоби этих лошадей достали? — спросил отец.

— Мне одолжили их, — сказала бабушка, по-прежнему глядя на нас. — Идите наверх и снимите…

— Кто одолжил? — спросил отец.

Бабушка взглянула бегло на него, опять на нас глядит.

— Не знаю. Там никого не было… и снимите свою воскресную одежду.

Назавтра день был жаркий, и мы трудились только до обеда, подновляли изгородь внизу в загоне. Из-за жары еще и не катались на трофейных наших лошадях. Даже в шесть часов солнце жгло еще, топя смолу из досок парадного крыльца. Отец, подняв ноги на перила, сидел без мундира и сапог, а я и Ринго — на ступеньках, в ожидании, когда станет прохладнее и сможем прокатиться, и тут вдруг увидели, что в ворота въезжают человек пятьдесят, быстрой рысью, и, помню, подумалось: «Жарко им как в этих синих мундирах».

— Папа, — произнес я. — Папа!

— Только не бежать, — сказал отец. — Ринго — в конюшню, выводи Юпитера. Баярд — в дом, скажи Лувинии, пусть несет мне сапоги и пистолеты на черный ход; а сам затем в конюшню, к Ринго на подмогу. Но не бегом отсюда. Шагом.

Лувиния лущила горох в кухне. Она вскочила — миска на пол и разбилась.

— О господи, — сказала Лувиния. — О господи. Опять?

Я пустился из кухни бегом. Ринго как раз обогнул угол дома — и побежал тоже. Юпитер стоял, жуя, в стойле. Он взбрыкнул, не подпуская нас, — как из двух пистолетов грянул в стенку копытами в дюйме от моей головы. Ринго с кормушки прыгнул к нему взнуздывать, и узду мы надели, но заседлать не смогли.

— Подведи своего коня слепым боком! — крикнул я Ринго; но уже вбежал отец с сапогами в руке, и глядим — из-за дома, сверху, едет сюда янки и в руке короткий карабин держит, как фонарь.

— В сторонку, мальчики, — сказал отец. Птицей взлетел Юпитеру на незаседланную спину и, прежде чем тронуть коня, взглянул на нас. И произнес негромко, неторопливо даже: — Берегите бабушку.

И приказал Юпитеру:

— Давай, Юп. Пошел.

Юпитер был уже повернут к задним закрытым решетчатым дверцам, что в конце прохода между стойлами; опять, как вчера, он рванулся от нас, и отец его поднял уже, а у меня мелькнуло: «Он же не пройдет в просвет наддверный!» Но Юпитер грудью прошиб дверцы — они, казалось, разлетелись прежде, чем он их коснулся, и опять Юпитер с отцом взреяли — и унеслись из ералаша сломанных и падающих планок. И тут в конюшню въехал янки и, намахнув, направив карабин одной рукой, как пистолет, пальнул по нас чуть не в упор и крикнул:

— Куда он выскочил, сукин этот мятежник?

Потом мы убегали и, оглядываясь, видели, как из нижних окон дома начинает выползать дым, а Лувиния все принималась на бегу рассказывать:

— Сидит хозяин Джон на крыльце, а янки подъехали по клумбам и: «Скажи нам, браток, где тут мятежник Джон Сарторис живет». А хозяин Джон: «Чего?» — и руку к уху приставил, и лицо такое сделал, как у дурачка, у дядюшки Фью Митчелла, а янки: «Сарторис, Джон Сарторис», а хозяин Джон: «Который? Чего который?» — а когда уже видит, что у янки кончается терпеж, тогда: «А-а, Джон Сарторис. Так бы сразу и сказали». А янки ему: «Ах ты, олух тупорожденный!» — а хозяин Джон: «Ты чего? Ты чего?» — а янки: «Ничего! Показывай, где Джон Сарторис, пока самому тебе петлю на шею не накинул!» А хозяин Джон: «Сейчас, дай лишь обуюсь», — и уходит в дом вприхромку, и бегом ко мне по холлу: «Лувиния — сапоги и пистолеты. Береги мисс Розу и детей», и потом я на крыльцо иду, но я ж только негритянка. И янки: «Врет эта женщина. По-моему, то Сарторис и был. Езжай-ка глянь по-быстрому в конюшню — не стоит ли там соловый жеребец»…

Но тут бабушка остановилась, повернулась, затрясла Лувинию за плечи:

— Да замолчи! Замолчи! Ведь ясно же, что Люш им показал, где серебро зарыто. Зови Джоби. Быстрей!

Повернула Лувинию лицом к хибарам и шлепнула по спине — в точности как отец повернул и шлепнул мою лошадь, когда, выскакав на холм, мы наткнулись на янки; а сама бабушка хотела кинуться обратно к дому, но тут уж Лувиния вцепилась и держит ее, а бабушка рвется бежать.

— Нельзя ж туда, мисс Роза! — Лувиния ей. — Баярд, держи ее; помоги, Баярд! Они ж ее убьют!

— Пустите меня! — говорит бабушка. — Зови Джоби! Люш показал им, где зарыто серебро!

Но мы держит ее; она сухонькая, легкая и крепкая, как кошка, но мы держим. Дым пошел теперь клубами, и шумит что-то или кто-то, а может, это общий звук от янки и пожара. И тут я увидел Люша. Идет из своей хибары — за плечом пожитки, увязанные в пестрый платок, — а за Люшем Филадельфия, и на лице у Люша то же выражение, что прошлым летом, когда он вернулся ночью от янки и мы с Ринго смотрели на него в окно хибары. Бабушка перестала вырываться.

— Люш, — проговорила бабушка.

Он остановился, как во сне; глянул глазами, нас не видящими — или видящими что-то недоступное для нас. Но Филадельфия-то нас увидела и спряталась за спину Люша.

— Я его удерживала, мисс Роза, — сказала она, взглядывая на бабушку. — Бог мне свидетель, удерживала.

— Люш, — сказала бабушка. — И ты с ними уходишь?

— Да, — сказал Люш, — ухожу. Меня освободили; сам Господень ангел прогласил меня свободным и генерала дал, что поведет через реку Иордан[23]. Я больше не принадлежу Джону Сарторису; я принадлежу себе и Богу.

— Но серебро ведь принадлежит Джону Сарторису, — сказала бабушка. — По какому же праву ты отдал его?

— Вы право спрашиваете? — ответил Люш. — Где Джон Сарторис? Он пускай приходит спрашивает. А Бог его спросит, кто ему давал право меня подневолить. Пускай тот, кто меня зарыл во тьму кромешную, спрашивает, по какому праву меня откопали на волю.