Уильям Фолкнер – Собрание сочинений в 9 тт. Том 10 (дополнительный) (страница 67)
Вернувшись однажды домой, он снова увидел ее за рабочим столом, хотя стол еще и оставался прежним и находился в центре комнаты; она только перевернула ситец на другую сторону и сдвинула книги и журналы в один угол, на ней был передник, а не комбинезон, и работала она теперь с какой-то ленивой медлительностью, как человек, убивающий время, раскладывая пасьянсы. На сей раз фигурка была не больше трех дюймов — маленький, преклонных лет, бесформенный человечек с глуповатым, ничего не выражающим лицом, лицом безобидного слабоумного шута. — Это Вонючка, — сказала она. И тогда он понял. — Вот все, что о нем можно сказать, просто Вонючка. Не волк под дверью. Потому что волк — это предметно. Ловкий и беспощадный. Сильный, даже если и трусливый. А это просто Вонючка, потому что голод не здесь… — Она снова ударила его по животу ладонью. — Голод вот где. Он совсем другой. Он похож на ракету, на фейерверк или по крайней мере на детский бенгальский огонь, который, догорев, превращается в живой красный уголек, не боящийся умереть. И ничто другое. — Она взглянула на него. И тут он понял, что момент приближается. — Сколько денег у нас осталось?
— Сто сорок восемь долларов. Но это не страшно. Я…
— Так ты, значит, уже заплатил за квартиру за следующий квартал. — Момент настал, и теперь уже было слишком поздно.
— Понимаешь, это все тот детектив. Ты тогда была занята и в тот месяц забыла написать в Новый Орлеан. Он совсем не хотел мне навре… сделать так, чтобы меня уволили. Просто он не получил от тебя письма и забеспокоился. Он пытался узнать, все ли с тобой в порядке. Он тут ни при чем, это детектив все испортил. И меня уволили. Ужасно было смешно. Меня уволили с работы, которая обязана своим существованием моральному падению, уволили по причине морального падения. Только на самом деле все было, конечно, совсем не так. Просто эта работа сошла на нет, как я и предполагал…
— Так, — сказала она. — А у нас в доме даже выпить нечего. Пойди, купи бутылочку, а я пока… Нет, постой. Мы пойдем поедим и выпьем где-нибудь. И потом нам нужно найти собаку.
— Собаку? — Он видел, как она вытащила из ледника две отбивные, припасенные на ужин, и завернула их.
— И обязательно, дружище, возьми свою шляпу, — сказала она.
Был уже вечер, жаркий августовский вечер, светились и мерцали неоновые огни, лица прохожих приобретали то трупно-лиловый, то огненно-красный цвет, как и их собственные лица, когда они шли по улице, в руке она держала две отбивные, завернутые в толстую, скользкую, липкую оберточную бумагу. Не пройдя и квартала, они столкнулись с Маккордом. — Мы оба потеряли работу, — сказала она ему. — И поэтому ищем собаку.
Вскоре Уилбурну стало казаться, что невидимая собака и вправду находится среди них. Они зашли в бар, один из тех баров, куда они нередко наведывались, встречаясь раза два в неделю случайно или по договоренности с людьми, которых Маккорд привел в их жизнь. Сегодня они встретили четверых из них («Мы все потеряли работу, — сказал им Маккорд. — А теперь мы ждем собаку»), и теперь всемером сидели за столиком, рассчитанным на восьмерых, пустой стул, пустое место, две отбивные на тарелке рядом со стаканом чистого виски среди хайболов. Они еще не ели; дважды Уилбурн наклонялся к ней: — Может быть, нам поесть что-нибудь? Все в порядке, я могу…
— Да, все в порядке. Все отлично. — Она говорила не с ним. — У нас лишние сорок восемь долларов, подумайте только. Ни у кого нет лишних сорока восьми долларов. Ну-ка пейте, вы, амуровы дети. Не отставайте от собаки.
— Да, — сказал Маккорд, — вы, амуровы сыновья, брошенные в волны хемингуэевских морей.
Светился и мерцал неон, огни светофоров менялись с зеленого на красный и опять на зеленый, под ними визжали тормоза такси, проносились похожие на катафалки лимузины. Они так и не поели, хотя уже успели потерять двоих из своей компании, их было пятеро в такси, они сидели на коленях друг у дружки, отбивные все еще были у Шарлотты (бумага куда-то потерялась), а Маккорд держал невидимую собаку; теперь она по-библейски называлась Некоторый и питалась со стола бедняка[38]. — Да послушайте же, — сказал Маккорд. — Вы только послушайте одну минуту. Дом принадлежит Доку, Джилеспи и мне. Сейчас там обитает Джилеспи, но к первому числу ему нужно вернуться в город, и дом будет пуст. Можете взять свою сотню долларов…
— Ты непрактичен, — сказала Шарлотта. — Ты говоришь о безопасности. Разве у тебя нет души? Сколько денег у нас осталось, Гарри?
Он взглянул на счетчик таксомотора.
— Сто двадцать два доллара.
— Да послушайте же, — сказал Маккорд.
— Ладно, — сказала она. — Но сейчас не время для разговоров. Ты расстелил постель — ложись в нее. И натягивай одеяло на голову. — Они въехали в Эванстон, остановились у магазинчика; теперь у них появился фонарик, такси медленно ползло мимо богатых пригородных домов, а Шарлотта, перегнувшись через Маккорда, лучом фонарика освещала полуночные лужайки, мимо которых они проезжали. — Вот здесь, — сказала она.
— Я ее не вижу, — сказал Маккорд.
— Посмотри на ограду. Ты когда-нибудь слышал о железной ограде с венками из незабудок на каждом столбе, за которой не было бы железной собаки? И потом у дома мансардная крыша.
— Я тут не вижу никакого дома.
— И я тоже не вижу. Но посмотри на эту ограду.
Такси остановилось, они вышли. Луч фонарика поплясал по железной ограде с изогнутыми пикообразными столбиками, залитыми бетоном, у маленьких ворот с изогнутыми прутьями был даже столб в виде негритенка для привязывания лошадей. — Ты права, — сказал Маккорд. — Здесь она должна быть. — Фонарик теперь они выключили, но даже и в слабом свете звезд они ясно увидели ее — литая фигура сенбернара с физиономией, напоминающей одновременно императора Франца Иосифа и банкира из Мэна образца 1859 года. Шарлотта положила отбивные на чугунный постамент между литых ног. — Слушай, — сказал Маккорд. — Там есть все, что надо, — три комнаты и кухня, постели, кастрюльки там, сковородки, лес рядом, можно дрова нарубить. Если захотите, то и купаться можно. А после первого сентября все остальные коттеджи будут пусты, и вас никто не побеспокоит, купайтесь себе в озере, там и рыбку можно половить, и всю вашу сотню будете тратить только на жратву, а холода начнутся не раньше октября, а может быть, и ноября; да живите там хоть до Рождества, а то и дольше, если только холодов не боитесь…
Маккорд повез их на озеро в субботу вечером перед Днем Труда, припасы на сотню долларов — консервы, бобы, и рис, и кофе, и соль, и сахар, и мука — лежали в открытом заднем багажнике. Уилбурн поглядывал на вещественный эквивалент их последних денег с изрядной долей скептицизма. — О том, сколь велики возможности денег, начинаешь догадываться только после того, как обменяешь их на что-нибудь, — сказал он. — Может быть, экономисты как раз это и имеют в виду, когда говорят о норме сокращения доходов.
— Ты хотел сказать не о возможностях денег, — сказал Маккорд. — Ты хотел сказать об их летучести. Именно это и имеют в виду конгрессмены, когда говорят о свободно перетекающей валюте. Если до того, как мы успеем перетащить все это под крышу, пойдет дождь, то ты сам убедишься. Эти бобы, рис и весь остальной товар забродят и выпихнут нас из этой машины так, словно мы три спички в ведре домашней браги.
У них была с собой бутылка виски, и Маккорд с Уилбурном вели машину по очереди, пока Шарлотта спала. Они добрались до коттеджа вскоре после рассвета — сотня с чем-то акров воды, окруженная чахлым ельником, четыре полянки с домиком на каждой (из трубы одного из них поднимался дымок. «Это Брэдли, — сказал Маккорд. — А я думал, его уже здесь нет») и коротенькой пристанью. На узенькой полоске берега стоял олень, розовый в лучах восхода; подняв голову, мгновение он разглядывал их, а потом рванулся с места, его белый куцый хвост отмеривал длинные прыжки; Шарлотта, выскочив из машины с заспанным лицом, побежала к кромке воды. — Вот что я хотела изобразить, — кричала она. — Не животное, не собаку, оленя или лошадь, а движение, скорость.
— Ясно, — сказал Маккорд. — Давайте поедим. — Они выгрузили вещи из машины, занесли их в дом и развели огонь на плите, потом Шарлотта принялась готовить завтрак, а Уилбурн и Маккорд, прихватив бутылку виски, пошли к воде и уселись там на корточки. Они по очереди пили из горлышка. Вскоре в бутылке остался один глоток. — Это для Шарлотты, — сказал Маккорд. — Пусть выпьет за трезвость, за долгое воздержание.
— Вот теперь я счастлив, — сказал Уилбурн. — Я точно знаю, куда иду. Мой путь абсолютно прям — между двух рядов консервных банок и кульков на сумму по пятьдесят долларов с каждой стороны. Не по улице, где между домов бродят люди. Вот оно — уединение. И еще вода, медленное колебание уединения, а ты лежишь и смотришь на него. — Сидя на корточках и все еще держа в руке почти пустую бутылку, он окунул другую руку в воду, спокойная, покрытая рассветным туманом влага была не теплее искусственно охлажденной воды в номере отеля, рябь от его руки разошлась медленными кругами. Маккорд разглядывал его. — А потом наступит осень, первые холода, начнут падать первые красные и желтые листья, двойные листья, потому что их отражения будут подниматься им навстречу, потом они соприкоснутся и покачаются немного, так и не сомкнувшись. А потом можно будет, если захочешь, если не забудешь, открыть на минуту глаза и взглянуть на тени раскачивающихся листьев на груди рядом с тобой.