Уильям Фолкнер – Собрание сочинений в 9 тт. Том 10 (дополнительный) (страница 69)
— Брэдли, — ответил незнакомец. — Он посмотрел на Уилбурна, — его глаза на фоне кожи казались почти белыми, как на негативе, — протянув ему руку, второй рукой он удерживал на плече коробку.
— Уилбурн, — сказала Шарлотта. — Брэдли наш сосед. Он уезжает сегодня. Он привез нам припасы, которые у них остались.
— Не хочется тащить их назад, — сказал Брэдли. — Ваша жена говорит, вы собираетесь остаться еще на какое-то время, и вот я подумал… — Он пожал Уилбурну руку — короткое, жесткое, резкое, костоломное, бездумное пожатие, хватка биржевого спекулянта, пару лет назад окончившего какой-нибудь восточный колледж.
— Очень мило с вашей стороны. Мы будем рады. Позвольте, я помогу… — Но другой уже опустил коробку на пол, она была полна почти до краев. Шарлотта и Уилбурн вежливо отводили от нее глаза. — Огромное спасибо. Чем больше припасов у нас в доме, тем труднее будет волку забраться сюда.
— Или выжить нас отсюда, когда он заберется, — сказала Шарлотта. Брэдли взглянул на нее. Он улыбнулся одними зубами. Его глаза не смеялись — уверенные хищные глаза все еще удачливого гуляки-заводилы.
— Неплохо, — сказал он. — А вы…
— Спасибо, — сказала Шарлотта. — Выпьете кофе?
— Спасибо, я только позавтракал. Мы встали на рассвете. Сегодня вечером я должен быть в городе. — Он снова перевел взгляд на фигурку на камине. — Вы позволите? — сказал он. Он подошел к камину. — Я его не знаю? Кажется, я…
— Надеюсь, нет, — сказала Шарлотта. Брэдли посмотрел на нее.
— Она хочет сказать, мы надеемся, что пока не знаете, — сказал Уилбурн. Но Брэдли продолжал разглядывать Шарлотту, его бледные брови приняли вежливо-вопросительное выражение над глазами, которые не улыбались, когда улыбался рот.
— Его зовут Вонючка, — сказала Шарлотта.
— Теперь понимаю. — Он взглянул на статуэтку. — Вы его сами сделали. Я вчера видел, как вы рисовали. С того берега.
— Я знаю, что видели.
— Криминал, — сказал он. — Вы меня простите? Я не хотел подглядывать.
— А я и не пряталась. — Брэдли посмотрел на нее, и тут Уилбурн впервые увидел гармонию в его лице: его брови и рот одновременно приняли насмешливое, язвительное, безжалостное выражение, он весь излучал какую-то абсолютную и непобедимую уверенность в себе.
— Точно? — сказал он.
— В достаточной мере, — сказала Шарлотта. Она подошла к камину и сняла с него статуэтку. — Жаль, что вы уезжаете, прежде чем мы успеем нанести ответный визит вашей жене. Тогда хотя бы примите вот это на память о вашей откровенности.
— Нет-нет, правда, я…
— Берите-берите, — вежливо сказала Шарлотта. — Вам он куда нужнее, чем нам.
— Ну что ж, спасибо. — Он взял статуэтку. — Спасибо. Нам нужно быть в городе сегодня вечером. Но, может быть, мы заглянем к вам на минуту по дороге. Миссис Брэдли будет…
— Заглядывайте, — сказала Шарлотта.
— Спасибо, — сказал он. Он повернулся к двери. — Спасибо еще раз.
— И вам — еще раз, — сказала Шарлотта. Он вышел; Уилбурн наблюдал, как тот оттолкнул каноэ от берега и запрыгнул в него. Потом Уилбурн подошел к коробке и наклонился над ней.
— Что ты собираешься делать?
— Отнесу ее назад и брошу у его дверей.
— Ах ты, чертов дурак, — сказала она. — Ну-ка встань. Мы съедим все это. Встань, будь мужчиной. — Он выпрямился, она обвила его крепкими руками, прижимаясь к нему со сдерживаемой дикарской страстью. — Когда ты наконец повзрослеешь, глупый бездомный мальчишка? Неужели ты еще не понял, что даже последний тупица видит, что мы, слава богу, не похожи на супружескую пару? — Она крепко прижимала его к себе, чуть откинув назад голову, ее бедра вплотную прижимались к его бедрам и слегка покачивались, а глаза внимательно смотрели на него — желтый взгляд, непроницаемый и насмешливый, имевший еще одно свойство, которое он успел открыть для себя, — безжалостную и почти невыносимую искренность. — Пожалуйста, будь мужчиной, — крепко и откровенно прижимала она его к своим покачивающимся бедрам, хотя в этом и не было необходимости.
— Да, — сказал он. — Да. — Она принялась расстегивать его ремень.
— А может быть, это твой способ смягчать нанесенные мне оскорбления? Или, может, ты хочешь уложить меня в постель просто потому, что кто-то напомнил тебе о том, что я женщина?
— Да, — сказал он. — Да.
Чуть позднее они услышали, как отъехала машина Брэдли. Она лежала на его плече лицом вниз (только что она еще спала, и он чувствовал на себе ее расслабленную и тяжелую плоть, ее голова покоилась у него под подбородком, дыхание ее было глубоким и медленным), но, услышав затихающий вдали звук автомобиля, она приподнялась, уперев локоть ему в живот, одеяло сползло с ее плеч. — Ну, Адам, — сказала она. Но он ответил ей, что они и так всегда были одни.
— С того самого первого вечера. С той картины. И кто бы ни уезжал, наше уединение все равно не могло стать более полным.
— Я это знаю. Я хотела сказать, что теперь могу искупаться. — Она выскользнула из-под одеяла. Он смотрел на нее, ее строгое простое тело, чуть шире, чуть плотнее, чем на тошнотворных голливудских рекламных плакатах, ее босые ноги протопали по грубым доскам пола к сетчатой двери.
— В шкафчике есть купальники, — сказал он. Она не ответила. Хлопнула сетчатая дверь. Потом она исчезла из вида, вернее, ему пришлось бы поднять голову, чтобы увидеть ее.
Она купалась каждое утро, а три купальных костюма так и оставались нетронутыми в шкафчике. Он поднимался из-за стола после завтрака, возвращался на веранду и ложился на кушетку, и тут же раздавались шаги ее босых ног в комнате, а потом на веранде; иногда он смотрел, как она, сильно и ровно загоревшая, пересекает веранду. Потом он снова засыпал (а ведь еще и часа не успевало пройти с той минуты, когда он пробуждался ото сна, привычка, выработавшаяся у него в первые шесть дней), чтобы проснуться какое-то время спустя, выглянуть наружу и увидеть, как она лежит на пирсе на спине или на животе с руками, сложенными под или над головой; иногда он так и оставался в постели, но уже не спал, даже не думал, а просто существовал в каком-то полусонном, полуэмбриональном состоянии, пассивный и почти бесчувственный в чреве одиночества и покоя; когда она возвращалась и останавливалась у кушетки, он делал движение, необходимое лишь для того, чтобы ткнуться губами в ее загоревший бок, почувствовать вкус солнца на губах. Но потом, в один прекрасный день, что-то случилось с ним.
Сентябрь кончился, по вечерам и утрам было уже по-настоящему холодно; теперь она перенесла свои купанья на послеобеденное время, и они начали поговаривать о том, чтобы перенести спальню с веранды в комнату с камином. Но сами дни оставались прежними — тот же самый застывший повторяющийся золотой промежуток времени между восходом и закатом, длинные, покойные, похожие один на другой дни, не-нарушаемая монотонная иерархия полдней, заполненных жарким медовым солнцем, сквозь которую убывающий год сходил на нет под шорох красных и желтых листьев, неизвестно откуда берущихся и неизвестно куда исчезающих. Каждый день, искупавшись и позагорав, она исчезала со стопкой бумаги и коробкой с красками, оставляя его в доме, пустом и в то же время громко кричащем о ней — ее пожитки, шорох ее босых ног по доскам пола, а он тем временем думал, что беспокоится, но не о том неизбежном дне, когда кончатся их припасы, а из-за того, что он, казалось, нимало не беспокоится об этом; странное чувство, которое он уже пережил однажды, когда муж его сестры дал ему нагоняй за то, что он отказался идти голосовать. Он помнил то свое негодование, грозившее перерасти в ярость и закипавшее в нем, когда он пытался объяснить зятю, почему он так поступил, наконец он осознал, что говорит все быстрее и быстрее, но не для того, чтобы убедить зятя, а чтобы оправдать свою собственную ярость, как в дурном сне, когда пытаешься подхватить свои спадающие брюки; он вдруг понял, что говорит не с зятем, а с самим собой.
Это стало его наваждением; довольно спокойно он вдруг понял, что слегка свихнулся, потихоньку, втайне и вполне благопристойно; теперь он постоянно думал о двух исчезающих рядах консервных банок и кульков, которые он сопоставлял в обратной пропорции с числом прошедших дней, и тем не менее ему не хотелось идти в кладовку, чтобы проверить, пересчитать их. Он напоминал себе о том, как это было раньше: он ускользал из дома на скамейку в парке, вытаскивал бумажник, доставал оттуда клочок бумажки и вычитал одну из другой цифры, теперь же ему только и нужно было взглянуть на ряд банок на полке; он мог бы пересчитать банки и точно узнать, сколько дней у них еще осталось, он мог бы взять карандаш и разметить саму полку по дням, и тогда ему даже не пришлось бы пересчитывать банки, он мог бы взглянуть на полку, как смотрят на термометр, и сразу сказать, на каком они свете. Но он даже не заглядывал в кладовку.