Уильям Фолкнер – Собрание сочинений в 9 тт. Том 10 (дополнительный) (страница 49)

— Не думал я этого! — воскликнул он. — Думал, просто они все уезжают. Не знал куда, но думал, что все трое вместе, что, может быть, ста семидесяти пяти им хватит перебиться, пока Холмс… и что потом он вырастет большой, и я тоже там окажусь; может, ее увижу первую, и она будет выглядеть как сейчас, хоть он и там, за пилоном, и я тоже не изменюсь, пусть даже мне будет сорок два, а не двадцать восемь, и он вернется после пилонов, и мы подойдем, может, с ней под руку, и он увидит нас из кабины, и она скажет: «Вот, помнишь, в Нью-Валуа он все кормил тебя мороженым?»

Потом ему пришлось торопиться, говоря себе: «Постой. Хватит. Прекрати», пока он действительно не прекратил, высокий, немного сгорбленный, со слегка шевелящимися, словно что-то пробующими губами, с глазами то быстро моргающими, то открывающимися на всю ширину век, как у человека, который борется со сном, сидя за рулем машины; и опять вкус, ощущение были всего-навсего как от мертвой ледяной воды, давившей на желудок холодным, тяжелым, безжизненным грузом; двигаясь — снимая пиджак, вешая его на спинку стула, садясь и вставляя в машинку чистый лист желтоватой бумаги, — он мог и слышать ушами, и чувствовать телом эту ленивую мертвенность внутри себя. Пальцев своих на клавишах он тоже не ощущал — только видел, как буквы материализуются из воздуха, черные, четкие и быстрые на ползущей желтизне.

Мальчик проспал прошедшую ночь на сиденье напротив женщины и парашютиста, прижимая к груди игрушечный самолетик; когда рассвело, поезд шел по заснеженной равнине. Когда они пересаживались на другой поезд, под ногами тоже был снег, а когда во второй половине дня проводник объявил город и, посмотрев в окно, женщина прочла название маленькой станции, снежило вовсю. Выйдя, они пересекли платформу среди молочных бидонов и клеток с птицей и вошли в зал ожидания, где носильщик подкидывал в печку уголь.

— Можно здесь взять такси? — спросил его парашютист.

— Да, стоит там один у входа, — сказал носильщик. — Пойду, кликну его.

— Спасибо, — сказал парашютист. Он посмотрел на женщину; она запахивала тренчкот. — Я здесь побуду.

— Да, — сказала она. — Хорошо. Но я не знаю, как долго…

— Чем торчать где-то еще, тут и подожду.

— Он не с нами разве? — спросил мальчик. Держа теперь самолетик под мышкой, он смотрел на парашютиста, хотя обращался по-прежнему к женщине. — Он что, не хочет видеть папу Роджера?

— Он не поедет, — сказала женщина. — Ты попрощайся с ним сейчас.

— Попрощайся? — переспросил мальчик. — Он перевел взгляд на нее. — Мы что, не вернемся разве? — Он перевел взгляд обратно. — Лучше ты съезди, а я с ним тут побуду. А папу Роджера как-нибудь в другой раз.

— Нет, — сказала женщина. — Сейчас.

Мальчик смотрел то на него, то на нее. Вдруг парашютист сказал:

— Пока, малыш. Увидимся.

— Ты точно будешь ждать? Ты не уедешь?

— Нет. Буду ждать. А ты поезжай с Лаверной.

Носильщик вернулся.

— Ждет вас, — сказал он.

— Машина ждет, — сказала женщина. — Скажи Джеку: «До свидания».

— Ладно, — сказал мальчик. — Ты подожди нас здесь. Вернемся — перекусим чего-нибудь.

— Да, конечно, — сказал парашютист. Вдруг он поставил чемодан на пол, наклонился и взял мальчика на руки.

— Не надо, — сказала женщина. — Ты здесь подожди, там метет…

Но парашютист пошел с мальчиком к выходу, волоча негнущуюся ногу, женщина за ним — снова под снегопад. Такси оказалось маленьким туристским автомобилем с буквенным знаком на ветровом стекле и попоной на капоте, таксист — немолодым человеком с седоватыми усами. Он открыл перед ними дверцу; парашютист посадил в машину мальчика, отступил, помог сесть женщине и опять наклонился к окошку; если бы кто-нибудь пристально понаблюдал в последние дни за репортером, он сразу узнал бы теперешнее выражение лица парашютиста — слабенькую гримаску (в его случае еще и свирепую), которую лишь за неимением лучшего слова можно назвать улыбкой.

— Ну, счастливо, старина, — сказал он, — будь умницей.

— Ладно, — сказал мальчик. — А ты пока поищи, где тут можно перекусить.

— Хорошо, — сказал парашютист.

— Ну всё, мистер, — сказала женщина. — Поехали. — Машина тронулась и стала, разворачиваясь, отъезжать от вокзала; женщина по-прежнему сидела, наклонившись вперед. — Вы знаете, где тут живет доктор Карл Шуман?

Какое-то мгновение водитель был неподвижен. Машина все еще разворачивалась, набирая скорость, и запас движений, допустимых в этот момент для водителя, так и так был невелик; однако он, казалось, испытал то кратковременное оцепенение, каким поражает человека или зверя, пребывающего во тьме, внезапная вспышка света. Потом это прошло.

— Доктор Шуман? Конечно. Вам к нему?

— Да, — сказала женщина.

Городок был невелик, и ехать было близко; женщине показалось, что машина остановилась почти тотчас же, и, глядя в окно сквозь падающий снег, она увидела некий кенотаф, убогий и лишенный всякого величия, всякого достоинства монумент в честь бесприютно-победоносного запустения — одноэтажный дом, компактное хлипкое месиво крылечек, верандочек, тупоугольных фронтончиков и оконных выступов, которому не было и пяти лет от роду, строение, возведенное в том раскрашенно-грязно-проволочно-сетчатом стиле, какой сработанные в Калифорниии фильмы распространили по всей Северной Америке, точно болезнь, чьи возбудители живут на целлулоидной пленке. Дому не было и пяти лет от роду, однако на нем уже стояла печать ветхости и гниения, развившихся так яростно и так быстро, словно немедленный распад был включен в архитектурные кальки и неотъемлемой составной частью присутствовал в древесине, штукатурке и песке его грибного роста. Тут она почувствовала, что водитель на нее смотрит.

— Вот, приехали, — сказал он. — Вы, может, его старый дом думали увидеть? Или вы не так хорошо с ним знакомы?

— Все в порядке, — сказала женщина. — Нам сюда.

Он не протянул руки, чтобы открыть дверь; просто сидел, полуобернувшись, и смотрел, как она борется с защелкой.

— У него был большой старый дом за городом, но несколько лет назад он его потерял. Сын его подался в авиацию, и он заложил дом, чтобы купить сыну аэроплан, а сын потом этот аэроплан разбил, и, чтобы его починить, доктору пришлось занять еще денег под залог все того же дома. Я думаю, парень хотел вернуть ему долг, но, видно, не получилось. Так что доктор тот дом потерял и взамен построил этот. Хотя, может, здесь ему и не хуже; женщинам-то обычно сподручнее жить поближе к городу…

Она наконец справилась с дверью, и они с мальчиком вышли.

— Можете подождать? — спросила она. — Только вот я не знаю, сколько пробуду. Я оплачу вам время.

— Подожду, конечно, — сказал он. — Это же работа моя. Наняли машину — значит, сами решаете что и когда.

Он смотрел, как они входят в ворота и идут по узкой бетонной дорожке, окруженной снегом.

«Значит, вот она она, — думал он. — Посмотришь, однако, не скажешь, что вдова. Хотя и женой-то, говорили, она была ему хорошо если наполовину». Рядом с ним, на другом переднем сиденье, лежала еще одна попона, служившая ему покрывалом. Он закутался в нее, и не зря, потому что уже стемнело и в расширяющемся книзу конусе света от уличного фонаря падающий снег несло и кружило ветром; потом дверь в доме открылась, и в светлом прямоугольнике он увидел силуэты сперва женщины в тренчкоте, а следом доктора Шумана — они вышли, и дверь за ними захлопнулась. Водитель скинул покрывало и завел мотор, но некоторое время спустя опять его заглушил и опять завернулся в попону, хотя два человека, стоящие на крыльце перед дверью, не были ему видны из-за темноты и густо, быстро падающего снега.

— Вы, значит, прямо так вот хотите его оставить, — сказал доктор Шуман. — Оставить спящим и уехать.

— Вы знаете способ, как это лучше сделать? — спросила она.

— Нет. Вы правы. — Он говорил громко, слишком громко. — Давайте поймем друг друга до конца. Вы оставляете его здесь по доброй воле; мы обеспечиваем ему кров и стол, пока мы живы; это между нами решено.

— Да. Мы еще в доме об этом сговорились, — сказала она терпеливо.

— Да, но давайте поймем до конца. Я… — Он говорил с некой странной, громкой, дикой, рвущейся торопливостью, как будто она все еще удалялась и уже отошла на изрядное расстояние. — Мы старики; вам этого не понять, вам не понять, что когда-нибудь и вы, возможно, достигнете возраста, в котором способны будете нести только такой-то груз и не больше; и никакой добавочный груз уже не стоит того, чтобы его нести; и вы мало того, что не можете, вы не хотите; и ничто уже ничего не стоит, кроме покоя, покоя, покоя, пусть даже с утратой, с горем, — ничто! Ничто! Но мы на этот рубеж вышли. Когда вы приехали сюда с Роджером перед рождением мальчика, мы с вами говорили, и я говорил иначе. Я тогда был другой; я искренне вам ответил, когда вы сказали, что не знаете, кто отец вашего будущего ребенка, Роджер или нет, и никогда не будете знать, а я вам ответил помните как? Я сказал: «Сделайте тогда Роджера его отцом с этого дня». И вы не стали лукавить, сказали мне правду, что не можете ничего обещать, что вы плохая от рождения и не в состоянии этого исправить и не намерены даже пытаться; а я вам сказал, что от рождения никто никаким не бывает, ни плохим, ни хорошим, помоги нам Господи, и что никто ничего не в состоянии сделать помимо того, что он должен, — помните? Я искренен был тогда. Но я был моложе. А теперь я старик. И я не могу теперь… не могу… я…