Уильям Фолкнер – Собрание сочинений в 9 тт. Том 10 (дополнительный) (страница 147)

— Хо-хо, — снова сказал тот. Он и второй встали. — Ладно, все равно желаю удачи. Вашей лошади хоть удачи желай, хоть убавляй груз — прок один. — Вошла служанка и поставила передо мной стакан молока и блюдо с теплыми булочками. Это была Минни в чистом переднике и чепце — мисс Реба не то дала ее взаймы, не то сдала внаем гостинице, — и лицо у нее по-прежнему было ограбленное и непрощающее, но спокойное, утихшее; наверное, она отдохнула, даже поспала, хотя все еще никому ничего не простила. Незнакомые мужчины ушли.

— Понятно? — сказала мисс Реба в пространство. — Так что нам теперь не хватает самой малости — призовой лошади и миллиона долларов, чтоб поставить на нее.

— Вы в воскресенье вечером слушали Неда, — сказал Бун. — И поверили ему. Захотели поверить и поверили. А я дело другое. Когда эта вонючая машина пропала и у нас только лошадь и осталась, я хоть тресни, а должен был поверить.

— Ладно, — сказала мисс Реба. — Уймись.

— И ты тоже перестань с ума сходить, — сказал он мне. — Она просто пошла на станцию посмотреть, авось собаки опять сцапали Отиса ночью и Нед привел его к поезду. Так она объяснила…

— Значит, Нед его нашел? — спросил я.

— Нет, — сказал Бун. — Нед сейчас на кухне. Спроси у него сам. Так она объяснила. Да. Так что, пожалуй, у тебя есть от чего сходить с ума. Мисс Реба убрала с твоей дороги того типа с бляхой, но другой тип — как его, Колдуэлл, что ли, — проехал нынче утром на этом поезде…

— Что ты такое городишь? — спросила мисс Реба.

— Ничего не горожу, — сказал Бун. — Мне теперь городить пи к чему. Я с этим покончил. Тип с бляхой и тот в пульмановской фуражке теперь соперники Люция. — Но я уже встал из-за стола, потому что знал, где ее искать.

— И это весь твой завтрак? — спросила мисс Реба.

— Не трогайте его, — сказал Бун. — Он влюбился. — Я прошел через вестибюль. Может быть, Нед был прав, и для конских скачек только и нужно, что два коня, у которых нет других дел, кроме скачек, и чтобы этих коней разделяло не больше десяти миль, и тогда сам воздух разнесет новость. Но в дамскую гостиную она еще не проникла. Наверное, говоря — слезы к лицу Эверби, я имел в виду, что она такая большая и поэтому могла позволить себе разливаться в слезах, сколько ей требовалось, и для всех этих слез хватало места, и они успевали высохнуть, не размазавшись. Она сидела одна в дамской гостиной и опять плакала, в третий, нет, в четвертый раз, считая две воскресных ночи. Так что даже хотелось спросить — почему. То есть — ее же никто не заставлял ехать с нами, она могла вернуться в Мемфис любым проходящим поездом. Но она была здесь, значит, ей этого хотелось. Но с нашего приезда в Паршем она плакала уже второй раз. То есть — пусть у нее запас слез и сверх положенного, все равно не так уж он велик, чтобы столько расходовать на Отиса. Поэтому я сказал:

— Ничего с ним не случилось. Нед найдет его сегодня. Премного благодарен за то, что вы выстирали мои вещи. А где мистер Сэм? Я думал, он приедет этим поездом.

— Ему пришлось поехать в Мемфис переодеться, — сказала она. — Не может же он прийти на скачки в форме. Вернется в полдень товарным. Куда девался мой носовой платок?

Я нашел ее платок.

— Вам бы лучше, умыть лицо, — сказал я. — Когда Нед его найдет, он отнимет у него зуб.

— Я не из-за зуба, — сказала она. — Я закажу новый зуб для Минни. Я из-за… Что он там видел, на ферме… Он там… Ты и это обещал маме — что не станешь брать чужого?

— Этого и обещать не надо, — сказал я. — Чужого не берешь — и все тут.

— Но обещал бы, если бы она попросила?

— Она бы не попросила, — сказал я. — Чужого не берешь — и все тут.

— Да, — сказала она. Потом добавила: — Я не останусь в Мемфисе. Утром поговорила на станции с Сэмом, и он согласился, что я это хорошо придумала. Обещал найти работу в Чаттануге или еще где-нибудь. Но ты еще будешь тогда в Джефферсоне, и, может, я напишу тебе открытку, где я, и если будет у тебя такое желание…

— Да, — сказал я. — Я вам напишу. Пойдемте. Они, наверное, еще завтракают.

— Ты не все обо мне знаешь. Даже не догадываешься.

— Знаю, — сказал я. — Насчет Эверби Коринтии. Я уже дня три так вас называю. Да, Отис рассказал. Но я никому не расскажу. Хотя не понимаю, почему нельзя.

— Не понимаешь? Такое старомодное деревенское имя? Представляешь, в Ребином заведении кто-нибудь говорит — позовите Эверби Коринтию? Да они постеснялись бы. Померли бы со смеха. Вот я и решила назваться Ивонной, или Билли, или Кен. Но Реба сказала — сойдет и Koppи.

— Вот глупости! — сказал я.

— По-твоему, оно не такое плохое? Скажи его вслух! — Я сказал. Она слушала и, когда я замолчал, продолжала вслушиваться — как мы, когда ждем эха. — Да, — сказала она. — Теперь, кажется, мне уже можно так называться.

— Тогда идите и позавтракайте, — сказал я. — Мне пора, меня ждет Нед. — Но тут появился Бун.

— Там слишком много народу набралось, — сказал он. — Может, не надо было мне говорить тому болвану, что жокеем будешь ты. — Он посмотрел на меня. — Может, не надо было мне вообще выпускать тебя из Джефферсона. — В другом конце комнаты была небольшая дверь, скрытая занавеской. — Пошли, — сказал он. Мы вышли еще в один коридор. Он вел в кухню. Необъятная кухарка по-прежнему мыла посуду у раковины. Нед сидел за столом и кончал завтрак, но больше говорил, чем ел.

— Ежели я сулю женщине, так попусту не болтаю. Она и купить себе кое-чего сможет… — Осекся, и сразу встал, и сказал мне: — Готов? Пора нам с тобой за город. Здесь слишком много народу толчется. Ежели бы у них у всех водились деньжата, и они все поставили бы, да притом не на того коня, и у нас набралось бы, что поставить против них всех, да еще знать бы — на какого коня, мы бы не то что этот автомобиль привезли в Джефферсон, мы вдобавок прихватили бы весь Пассем, — может, хоть немного умаслили бы Хозяина Приста. Он еще ни разу городом не владел, может, ему понравилось бы.

— Да погоди ты, — сказал Бун. — Нам же надо позаботиться…

— Ежели кому и надо заботиться, — сказал Нед, — так одному Громобою. И заботиться об одном: скакать впереди того коня и до той поры, пока ему не скажут «стоп!». Но я знаю, что у тебя на уме. Скачки на кругу у полковника Линскома. В два часа. В четырех милях отсюда. Мы с Громобоем и Люцием придем за две минуты до начала. А вам надо заявиться пораньше. Как мистер Сэм вылезет из своего товарняка, так вы и идите. Это уж твоя с ним забота: прийти загодя, и поставить на Громобоя, и раздобыть денег, чтобы было что поставить, когда вы придете загодя.

— Да погоди ты, — сказал Бун. — Лучше скажи, как насчет машины? На кой нам деньги, если мы вернемся домой без?…

— Выбрось ты из головы эту машину, — сказал Нед. — Я же говорил тебе, этим парням тоже надо вернуться, сегодня вечером уже надо вернуться.

— Каким парням? — спросил Бун.

— Так-то! — сказал Нед. — Хорошо Рождество, да Новый год на носу. — Вошла Минни с подносом, уставленным грязной посудой, — коричневая, спокойная, трагическая, алчущая и безутешная маска. — А ну, — сказал Нед, — покажи мне еще разок твою улыбку. Должен же я знать, придется ли тебе впору тот зуб, когда я притащу его вечером.

— И не вздумай ему улыбаться, девушка, — сказала толстая кухарка. — Может, у них в Миссипи посулы в цене, а у нас в Теннесси на них ничего не укупишь. А в моей кухне и подавно.

— Погоди, — сказал Бун.

— Погоди, пока не приедет мистер Сэм, — сказал Нед. — Он тебе все объяснит. Пока мы с Люцием будем выигрывать скачки, вы с ним потолкайтесь среди народа, посмотрите, нет ли где Свистуна с тем зубом. — На этот раз Нед приехал в двуколке дядюшки Паршема, запряженной одним мулом. И он опять оказался прав: за ночь поселок стал неузнаваем. Не то чтобы на улице было так уж много народу, не больше, чем накануне. Но что-то новое появилось в самом воздухе — ликование, что ли. Тут я впервые всем своим сознанием осознал, что пройдет совсем немного часов — и я выступлю жокеем на скачках, и вдруг почувствовал острый вкус слюны на языке.

— А мне показалось, ты вчера сказал, будто Отис уже уберется, когда ты вернешься из города.

— Он и убрался, — сказал Нед, — но недалеко. Ему ж некуда деться. Собаки ночью два раза взлаивали у конюшни — собак от него тоже с первого взгляда воротит не хуже, чем людей. Уж будь покоен, как только я уехал оттуда утром, так он наверняка заявился завтраком подкрепиться.

— А если он продаст зуб до того, как мы его поймаем?

— Об этом я позаботился, — сказал Нед. — Не продаст. Никто у него не купит. Ну, а ежели он не придет завтракать, Ликург опять возьмет собак, и опять загонит его на дерево, и скажет, что я вечером вернулся из Паршема и рассказал, будто тип из Мемфиса давал шоколадной двадцать восемь долларов за тот зуб и прямо наличными. И он поверит. Ежели бы сказали сто или даже пятьдесят, не поверил бы, а двадцать восемь цена несуразная, он и поверит. Больше всего потому поверит, что решит — больно дешево, верно, тот тип хочет облапошить Минни. А ежели нынче к вечеру попробует продать его на скачках, никто ему и столько не даст, так что ему одно останется — ждать, пока не удастся вернуться с тем зубом в Мемфис. Так что сейчас ты не о зубе думай, а о скачках. О двух последних заездах то есть. Первый мы проиграем, так что о нем пускай у тебя голова не болит…