Уильям Фолкнер – Собрание сочинений в 9 тт. Том 10 (дополнительный) (страница 138)

— Но как ты известил его? — спросил я.

— Вот ты меня послушай, — сказал Нед. — Ежели тебе когда-нибудь понадобится обстряпать какое-нибудь дельце, не просто обстряпать, а чтобы втихую, и быстро, и наверняка, и никто не разболтал бы и не растрезвонил, ты ходи и ищи, пока не найдешь человека, который вам не кто-нибудь, а мистер Сэм Колдуэлл, и тогда поручи это дело ему. Вдолби это себе в голову. Ох, и пригодился бы джефферсонцам такой Сэм Колдуэлл. Десяток таких Сэмов Колдуэллов.

И тут мы пришли. Солнце поднялось уже довольно высоко. Дом был не бог весть какой, некрашеный, но на совесть сколоченный, чистенький, вокруг него — белые и желтые акации, двор подметен, в заборе все колья целы, калитка легко ходила на петлях, и куры возились в пыли, и в хлеву, на заднем дворе, стояли парочка мулов и корова, и при виде юноши — нашего провожатого — два здоровенных пса замахали хвостами, и с веранды по ступенькам сразу стал спускаться старик — очень черный старый негр в белой рубашке, подтяжках и широкополой шляпе, усы и эспаньолка у него были белоснежные, — он прошел через весь двор, чтобы взглянуть на лошадь. Потому что он ее знал, помнил, и, значит, хотя бы один из плодов Недовой фантазии стал реальностью.

— Всей компанией купили ее? — спросил он.

— Покамест она наша, — сказал Нед.

— Надолго? Выпустить на скачки успеете?

— Разок успеем, — сказал Нед. Потом повернулся ко мне: — Поздоровайся с мистером Пассемом Худом. — Я расшаркался.

— Отдохните, — сказал дядюшка Паршем. — От завтрака, верно, не откажетесь? — Я уже чуял завтрак носом — пахло ветчиной.

— Очень спать хочется, — сказал я.

— Всю ночь глаз не сомкнул, — сказал Нед. — Да и я тоже. Только он сидел в доме с кучей бабья и слушал, как они орут — почему да почем, а я спокойненько провел время в пустом вагоне — я да конь. — Но я собирался сперва поставить Громобоя в конюшню и задать ему корму. Они мне не позволили. — Иди с Ликургом, поспи немного, — сказал Нед. — Ты мне скоро понадобишься, пока еще не очень знойно. Нам надо кое-что узнать насчет этого коня, и чем скорее начнем, тем быстрее кончим. — Я пошел за Ликургом. Он привел меня в пристройку, там стояла кровать, покрытая ярким, безукоризненно чистым лоскутным одеялом; мне показалось, что я уснул раньше, чем лег, и что Нед разбудил меня раньше, чем я уснул. Он держал чистый грубошерстный носок и обрывок веревки. Теперь я очень хотел есть. — Потом позавтракаешь, — сказал Нед. — На пустой желудок легче найти подход к лошади. Вот… — И он растянул носок. — Свистуна покамест еще нет. Может, лучше, чтобы и не было. Он из того сорта, что даже когда позарез тебе нужен, потом видишь, что без него было все ж таки лучше. Давай руку. — Он показал на порезанную, натянул носок прямо на повязку и обвязал вокруг кисти веревкой. — Большим пальцем ты шевелить можешь, а носок не даст забыть, что тебе нельзя распрямлять пальцы, не то порез опять раскроется.

Дядюшка Паршем и Ликург вывели коня и поджидали нас. Он был уже собран, под старым, потертым, но безукоризненно вычищенным седлом. Нед поглядел на седло.

— Мы и без седла обошлись бы, только согласятся ли они? Сейчас не снимайте, попробуем и так и этак, посмотрим, что ему больше по душе. — Выгон на берегу ручья был невелик, но ровный, без выбоин, упругий. Нед подтянул стремена — скорей по своему росту, чем по моему — и подсадил меня. — Ты знаешь, как с ним обходиться — как с маккаслинскими жеребцами. Пусть сам думает, куда ему сворачивать; похоже, его только и выучили, что скакать так быстро, как удила позволяют, и в ту сторону, куда голову повертывают. А нам ничего другого и не надо. Хлыст тебе покамест ни к чему. Нам надо с конем познакомиться, а не хлысту его учить. Ну, пошел. — Я послал его тротом по выгону. Он был чересчур податлив в поводу, его остановила бы и паутинка. Я сказал об этом. — Еще бы, — сказал Нед, — еще бы. Голову прозакладываю, у него на крупе куда больше отметин от хлыста, чем во рту ссадин от удил. Пошел. Резвее.

Но он не хотел. Я брал его в шенкеля, бил каблуками, а он по-прежнему шел ровным тротом, только на втором полукруге (я вел его по кругу — по такому примерно, как мы проложили на выгоне у дядюшки Зака) наддал, и тут я вдруг сообразил — он просто торопится добежать до Неда. Но, как прежде, не закусывая удила; он ни разу не натянул поводьев, бежал, низко пригнув голову, так что моя рука не чувствовала никакого напряжения, точно удила были свининой, а он — магометанином (или рыбной костью, а он добивается избрания на пост констебля в штате Миссисипи, меж тем его противники из баптистов кричат, будто он заигрывает с католиками[80], или письмом, собственноручно подписанным г-жой Рузвельт, а он — секретарем «Совета американских граждан»[81], или сигарным окурком сенатора Голдуотера, а он — новоиспеченным членом «Сторонников демократических действий»[82]), пока, добежав до Неда и рванувшись с такой силой, что мне отдало в плечо, не освободил голову и не начал жевать Недову рубашку.

— Угу, — сказал Нед. Одна рука была у него заведена за спину, я разглядел в ней ободранный прут. — Поверни его. — Потом Громобою: — Придется тебе выучиться, сынок, не бежать ко мне, пока я не позову. — Потом снова мне: — На этот раз он не остановится. Но ты веди себя так, будто собирается остановиться: за шаг до места, где ты поворотил бы ко мне, будь ты конем, заведи руку назад и хлопни его покрепче. Теперь держись. — И он отступил и больно хлестнул Громобоя по крупу. Тот вздыбился и понес: энергия его движения (не скорость, даже не стремительность, а именно энергия движения) была потрясающая. Потому что это была всего лишь реакция на страх, а страх не красит лошадей; их сложение — живая масса и симметрия — не приспособлено для гармоничного выражения страха, требующего движений плавных, грациозных, причудливых, которые пленяют и восторгают и даже пугают и ужасают, как движения антилопы, или жирафы, или змеи. Как только Громобой немного успокоился, я снова почувствовал, ощутил, что движение превращается просто в послушание, не более чем в покорный галоп на повороте, и что так оно будет и на левом повороте и потом на финишной прямой, и тут я сделал как велел Нед: за шаг до места, где Громобой в первый раз рванулся к Неду, я завел руку назад и что было силы шлепнул его ладонью здоровой руки; и снова прыжок, скачок, и снова галоп, полный покорности, послушания, боязни, но не гнева, даже не ретивости. — Ну и хватит, — сказал Нед. — Давай его сюда. — Мы подъехали и остановились. Громобой немного вспотел, только и всего. — Каков он? — спросил Нед.

Я попытался объяснить.

— Его передняя половина не желает скакать.

— Но он очень здорово взял с места, когда я его подхлестнул, — сказал Нед.

Я опять попытался:

— Я и не говорю — вся передняя половина. Ноги у него все понимают. А голова не желает скакать.

— Угу, — сказал Нед. Он обратился к дядюшке Паршему: — Ты был на тех скачках. Что там случилось?

— Был и на тех и на других, — сказал дядюшка Паршем. — Ничего не случилось. Он хорошо шел, а потом, наверное, вдруг поглядел вперед и увидел, что никого там нет, пустая дорожка.

— Угу, — сказал Нед. — Прыгай. — Я спешился. Он расседлал Громобоя. — Давай ногу.

— Откуда ты знаешь, что на нем без седла ездили? — спросил дядюшка Паршем.

— Ниоткуда, — сказал Нед. — Но сейчас узнаю.

— У этого парнишки только одна рука, — сказал дядюшка Паршем. — А ну, Ликург…

Но Нед уже взял меня за ногу.

— Этот парнишка учился держаться на жеребцах Зака Эдмондса у нас в Миссипи. Помню, раз смотрю на него и думаю — чем же он держится? Зубами, что ли? — Он подсадил меня. Громобой ничего особенного не учинил: присел, попятился, вздрогнул — и все. — Угу, — сказал Нед. — А теперь иди завтракай. Вечером приедет Свистун и поработает с ним. И может, Громобой тоже войдет тогда во вкус.

Мать Ликурга, она же дочь дядюшки Паршема, стряпала обед: в кухне пахло вареными овощами. Но она, видно, следила, чтобы мой завтрак не простыл — жареная свинина, овсянка, теплые булочки, не то пахтанье, не то подслащенное молоко, не то кофе с молоком. Она развязала и сняла у меня с руки ездовую рукавицу, чтобы удобнее было есть, все время немного удивляясь, что я впервые пью кофе, — Ликург с двухлетнего возраста пил его каждое воскресное утро. Мне казалось, я только хочу есть, — и вдруг уснул, носом в тарелку, и Ликург не то перетащил, не то отнес меня в пристройку и уложил в постель. И, как сказал Нед, мистер Сэм Колдуэлл это вам не что-нибудь, а Сэм Колдуэлл, поэтому Эверби и Отис приехали в служебном вагоне товарного состава — он прибыл в Паршем за несколько минут до полудня и простоял ровно столько, сколько им понадобилось, чтобы слезть. Состав должен был проследовать без остановки не то до Флоренс, штат Алабама, не то до еще какой-то станции. Не знаю, много ли ушло дополнительного угля на то, чтобы сработали воздушные насосы и остановили товарняк на полном ходу в Паршеме и чтобы котел потом снова разогрелся и паровоз набрал дополнительную скорость и наверстал упущенное время. Да, Сэм Колдуэлл — это вам не что-нибудь. Обалдеть, как говорил Отис.

А когда меня разбудил незнакомый громкий голос, и мать Ликурга завязала на моей руке ездовой носок, — она его куда-то спрятала, когда я уснул, носом в тарелку, — и я вышел во двор, там уже собрались все: дрожки были привязаны по ту сторону калитки, и дядюшка Паршем снова стоял на крыльце, по-прежнему в шляпе, и Нед сидел на предпоследней ступеньке, и Ликург стоял в углу между крыльцом и верандой, точно они втроем загораживали кому-то вход в дом, а во дворе, лицом к ним, стояла Эверби (да, она его захватила — это я о чемоданчике Неда), и Отис, и Бун, и тип с громким голосом — мужчина ростом почти с Буна и почти такой же уродливый, краснолицый, у него на рубахе была бляха, а в брючном кармане револьвер в кобуре, и он стоял между Буном и Эверби и держал ее за локоть, а она все время пыталась освободиться.