Уильям Фолкнер – Собрание сочинений в 9 тт. Том 10 (дополнительный) (страница 140)

— Ха-ха-ха! — сказал Бутч, но в его голосе не было веселья, в нем вообще ничего не было. — Неплохая мыслишка, а? Как по-твоему, Красавчик? Ты с милашкой, взявшись за ручки, покатите в гостиницу, а я, и этот дядюшка Римус, и лорд Фаунтлерой[83] прискачем к полуночи на палочке верхом, если, конечно, справимся тут. — Он вразвалку зашагал вдоль забора к Буну, пристально глядя на него, хотя обращался к Неду: — Не может Красавчик уйти без меня. Мне никак нельзя оставить его одного, не то он всех в беду впутает. Они тут выпустили закон насчет провоза через границу штата смазливых бабенок в безнравственных целях, — они это так называют. А Красавчик здесь чужак, не знает, где проходит эта самая граница, может ненароком залезть ногой в чужой штат, у него сейчас голова другим занята, не об ноге думает. По крайней мере, мы здесь это место не ногой называем. Верно, Красавчик? — Он хлопнул Буна по спине, все еще ухмыляясь, наблюдая за ним, — так хлопают друг друга приятели-весельчаки, только он хлопнул сильнее, хотя и не чересчур сильно. Бун стоял неподвижно, крепко ухватившись за верхнюю перекладину забора. Костяшки пальцев не побелели — были слишком черны от загара, а может — от въевшейся грязи. Но я видел мускулы. — Да, сэр, — продолжал Бутч, наблюдая за Буном и ухмыляясь. — Все дружки в сборе и не расстанутся — еще не время расставаться. Либо все уйдут, либо никто не уйдет — сейчас еще не уйдет. Пока чего-нибудь не стрясется — мало ли что человек натворит и его изымут из обращения — к примеру, чужак, которого никто не хватится. Правильно я говорю, Красавчик? — И снова хлопнул Буна по спине, на этот раз еще сильнее, наблюдая за ним и ухмыляясь. Но тут и Эверби увидела руку Буна; она сказала быстро и негромко:

— Бун. — Только это и сказала: — Бун. — Увидел и дядюшка Паршем.

— А вон и другой парнишка идет, — сказал он. Из-за угла дома появился Отис и вплотную за ним, в два раза выше его — Ликург. Хотя я уже знал, в чем дело с Отисом, все равно, милее он от этого не становился. Нед сурово воззрился на него. Отис шел спокойно, будто прогуливался.

— Кому я тут понадобился? — спросил он.

— Мне, — сказал Нед. — Но я вас в первый раз на дневном свету вижу, так что, может, еще передумаю. — Он сказал Ликургу: — Собери коня. — И мы — они — собрали Громобоя, и, во главе с Ликургом и Недом, все снова пошли вдоль изгороди к выгону у ручья, и теперь даже Бутч был поглощен тем, что нам предстояло, разве что он тут действовал как рыболов: умышленно давал Эверби возможность передохнуть, чтобы потом она с новыми силами еще раз вступила в единоборство с крючком — жестяной звездочкой на его потной рубахе. Когда мы дошли до выгона, Нед и Отис уже стояли там, лицом к лицу, шагах в восьми друг от друга; немного поодаль Ликург держал Громобоя. У Неда было напряженное, усталое лицо, — по-моему, он всю ночь не спал, разве что часок вздремнул на охапке сена в товарном вагоне. Но не измученное: бессонная ночь утомила его, но не вымотала. Отис все так же спокойно ковырял в носу. — Ученый парень, — сказал Нед. — Ученее я не видывал. Когда вам в два раза годов прибавится, хорошо бы ваша ученость вполовину по-уменьшилась.

— Премного благодарен, — сказал Отис.

— Ездить верхом умеете? — спросил Нед.

— Я прожил на арканзасской ферме порядочно годков, — сказал Отис.

— Ездить верхом умеете? — повторил Нед. — Мне без надобности, где вы прожили или проживаете.

— Ну, это, как говорится, зависит, — сказал Отис. — Я задумал уже сегодня уехать домой. И давно был бы уже в Киблите, штат Арканзас, уже сейчас был бы. Но моя планы изменили, не спросясь меня, так что я еще не решил, что мне делать дальше. Сколько вы заплатите жокею?

— Отис! — сказала Эверби.

— Об этом покамест еще рано говорить, — сказал Нед так же спокойно, как Отис. — Сперва надо три раза на нем проскакать и уж не меньше двух выиграть, тогда и поговорим, сколько будет причитаться жокею.

— Хе-хе-хе! — даже не улыбнувшись, сказал Отис. — Выходит, никто ни шиша не получит, пока ты не выиграешь — ты, а не кто другой. А сам ничего не можешь, чужого дядю на конягу сажаешь, меня, а не кого другого, так?

— Отис! — сказала Эверби.

— Правильно, — сказал Нед. — Мы тут все на паях работаем, чтобы потом было что делить. Вот и вам вместе с нами тоже придется подождать своей доли.

— Угу, — сказал Отис. — Я уже насмотрелся, как делят доходы от хлопка в Арканзасе. Беда в одном, — кто свой труд вкладывает, тот малость меньше получает, чем кто доходы делит. Вкладчик свою долю получает после дождика в четверг, потому что даже и не знает, где ее искать. Так что я теперь свое авансом беру, а вы потом делитесь как хотите.

— Сколько ж это выходит? — спросил Нед.

— А тебе это сейчас ни к чему знать, ты пока что на первых скачках не поставил, не говорю — выиграл. Но все равно, могу и сказать — по секрету, как говорится: десять долларов.

— Отис! — сказала Эверби. Она шевельнулась, крикнула: — И тебе не совестно?

— Погодите, мисс, — сказал Нед. — Я сам с ним договорюсь. — Лицо у него было усталое, не больше. Не спеша он вытащил из заднего кармана мешочек из-под муки, развернул, вынул оттуда потертый кошелек и открыл его. — Давай руку, — сказал он Ликургу, и тот протянул, и Нед медленно отсчитал ему в ладонь шесть мятых долларовых бумажек и горсть мелких монет разнообразного достоинства. — Тут не хватает пятнадцати центов, но мистер Бун Хогганбек добавит.

— До скольких добавит? — спросил Отис.

— До скольких вы сказали. До десяти долларов, — сказал Нед.

— Ты что, оглох вдобавок, — сказал Отис. — Я сказал — двадцать. — Тут зашевелился Бун.

— Сволочь, — сказал он.

— Погодите, — сказал Нед. Без малейшей запинки он стал перекладывать из Ликурговой ладони в кошелек сперва мелочь, монету за монетой, потом мятые бумажки, потом защелкнул кошелек, положил его в мешочек, а мешочек сложил и сунул в карман. — Значит, решили отказаться, — сказал он.

— Ты мне недодал… — начал Отис.

— Мистер Хогганбек как раз думал добавить вам, — сказал Нед. — Что ж вы прямо не скажете, как полагается мужчине, что не будете скакать на этом коне? Никто вас не спросит — почему. — Они смотрели друг на друга. — Давайте, говорите начистоту.

— А чего ж, — сказал Отис — Не желаю — и все тут. — И еще кое-что добавил — похабное, это было в его натуре, злобное, и это было в его натуре, совершенно ненужное, и это тоже было в его натуре. Да, тут не помогало и знание этой самой натуры, Отис все равно милее не становился. На этот раз Эверби схватила его за руку. Она больно дернула его, он огрызнулся. Скверно выругался. — А ну, полегче! Не то смотри, как бы я еще чего не сказал.

— Только знак подай, и я из него душу вытрясу, — сказал Бутч. — И даже не для удовольствия, а из принципа. Как это Красавчик так долго терпел и ни разу шкуру с него не спустил?

— Нет! — сказала Эверби Бутчу. Она все еще держала Отиса за руку. — Следующим же поездом отправишься домой.

— Чего кудахчешь? — сказал Отис — Когда б не ты, так я уже сейчас был бы дома. — Она отпустила его.

— Ступай и жди в дрожках, — сказала она.

— Ну нет, так рисковать нельзя, — скороговоркой сказал Бун. — Придется тебе поехать с ним. — Он добавил: — Ладно. Езжайте все в город. К вечеру пошлете дрожки за мной и Люцием.

И я понял, что это значит, какое решение он все время напряженно искал и вот нашел. Но Бутч перехитрил нас: самоуверенный рыболов позволял рыбке самой прыгнуть на сковородку.

— Отлично, — сказал он. — Потом пошлешь дрожки за нами. — Эверби и Отис ушли. — Ну, с этим кончено, а вот кто будет жокеем?

— Этот парнишка, — сказал Нед. — Он и одной рукой справится.

— Хе-хе-хе! — сказал Бутч. На этот раз он вправду засмеялся. — Я видел прошлой зимой, как скачет эта лошадь. Может, ее можно разбудить одной рукой, но чтоб она обскакала лошадь полковника Линскома — на это ни у паука, ни у сороконожки рук не хватит.

— Может, вы правы, — сказал Нед. — Вот мы это и проверим сейчас. Сынок, — сказал он Ликургу, — дай-ка мне сюртук. — До сих пор я никакого сюртука не видел, но тут он вдруг оказался в руках у Ликурга, так же как и прут. Нед взял то и другое, надел сюртук, потом сказал Буну и Бутчу: — Станьте вон там, где дядюшка Пассем уже стоит, в тенек под деревьями, тогда Громобой не увидит вас и отвлекаться не будет. Давай ногу, — сказал он мне. Мы так и сделали. То есть Нед подсадил меня, а Бун, и Бутч, и Ликург стали под деревьями рядом с дядюшкой Паршемом. Хотя утром мы проскакали всего три круга по выгону, дорожка была уже проложена, и даже если для моих глаз она неразличима, Громобой ее увидит. Нед поставил его на то место, откуда мы утром стартовали. Говорил он лаконично и спокойно. Теперь он уже не был черномазым пустобрехом — да и никогда не был, если имел дело со мной или с людьми своей расы.

— В завтрашней дорожке всего полмили, так что придется скакать два круга. А сейчас держись так, будто это уже скачки, чтобы завтра, когда он увидит настоящую дорожку, ему было понятно, чего ожидать и что делать. Ясно?

— Да, — сказал я. — Сделать два круга…

Он протянул мне прут.

— Заставь его идти во всю прыть, изо всех сил. Огрей разок, когда он совсем и не ждет, но потом больше не трогай, пока не скажу. Заставь идти быстро, горячи шенкелями, голосом, но не суетись: крепко сиди, и все. Держи в уме, что тебе надо сделать два круга, старайся, чтобы и Громобой это помнил. Ну, как ты работал с Маккаслиновыми жеребцами. С этим так не выйдет, но на то тебе и прут даден. Но не пускай его в ход, пока не скажу. — Он повернулся ко мне спиной, расстегнул сюртук и начал копаться в кармане, — видно было только, как его руки перебирают что-то очень мелкое; внезапно до меня донесся запах — слабый и вместе острый; теперь мне удивительно, что тогда я не узнал этого запаха, но у меня просто не хватило времени. Нед снова повернулся лицом и, как утром, когда он уговаривал коня войти в вагон, ласково дотронулся до его морды, секунду, не больше, поглаживал, потом отступил. Громобой было потянулся за ним, но я осадил. — Пошел! — сказал Нед. — Хлестни его.