Уильям Фолкнер – Собрание сочинений в 9 тт. Том 10 (дополнительный) (страница 133)

— Это у них называется постный закон, — сказал Нед.

— Что значит «постный закон»[74]? — спросил я.

— Кто его знает, — сказал Нед. — Разве что люди порастрясли все денежки в субботний вечер, в карманах у них пост, и теперь ради них не стоит и керосин жечь.

— Так это в барах так, — сказал Отис. — От этого урону никому нет. Не продадут в воскресенье — спрячут, а потом продадут в понедельник кому угодно, может, тем же желающим. А вот с глиномеской другой разговор. Продадут товар сегодня, а назавтра верти снова-здорово, тот же товар продают. У баб не убывает. Попробовали бы на глиномеску постный закон напустить — небось полиция живо вступилась бы.

— Что такое глиномеска? — спросил я.

— Больно много вы знаете, — сказал Нед Отису. — Недаром в Арканзасе вам тесно. Ежели и остальные парнишки у вас столько же знают, то на двадцать первом году они и в Техасе не поместятся.

— Г…, — сказал Отис.

— Что такое глиномеска? — спросил я.

— Ты лучше соображай, как бы коню корму намесить, — сказал мне Нед, повышая голос. — Чтобы задобрить его и до Пассема довезти, уж не говоря — первым делом в вагон впихнуть. Вон там кондуктор идет, он железной дорогой как своей распоряжается, пошвыривает вагоны туда-сюда, даже ручек из карманов не вынет — намекал ему кто-нибудь насчет корма? А может, он даже заодно ведро с мыльной водой раздобудет, и не мешало бы вашей тетушке, — теперь он обращался к Отису, — завести вас за угол да прополоскать вам как следует рот.

— Г…, — сказал Отис.

— А может, еще и первую попавшую палку в ход пустить, — сказал Нед.

— Г…, — повторил Отис. И тут перед нами появился полисмен. Вернее, Отис заприметил полисмена еще раньше, чем тот — лошадь. — Обалдеть, — сказал Отис. Полисмен знал мисс Корри. Сэма он, видно, тоже знал.

— Куда это вы ее ведете? — спросил он. — Украли, что ли?

— Взаймы взяли, — сказал Сэм. Они даже не замедлили шага. — Мы на воскресное моление ездили, а теперь лошадь отдавать ведем.

И мы пошли дальше. Отис снова сказал «обалдеть».

— Первый раз такое вижу, — сказал он. — Чтобы с полисменом поговорили и ничего ему не дали. У Минни и мисс Ребы — у них всегда для полисмена готова бутылка пива еще прежде, чем он на порог ступит, хотя мисс Реба и честит его до прихода и честит после ухода. Еще когда я здесь прошлым летом жил, я заприметил: всякий раз, как придешь на Корт-сквер, где итальяшка фруктами и земляными орехами торгует, полисмен тут как тут, и всякий раз у него рука сама берет яблоко или горсть орехов. — Отис почти бегом бежал, чтобы не отстать от нас — настолько он был ниже меня. То есть до тех пор, пока ему не приходилось бежать, чтобы не отстать от других, незаметно было, насколько он ниже. Что-то с ним было неладно. О себе, например, обычно думаешь так На следующий год я еще подрасту потому что подрастать естественно, более того — неизбежно, и неважно даже, что ты не можешь представить себе, как будешь выглядеть потом, каким станешь. И с другими детьми то же самое — хотят не хотят, а все равно растут. Но у Отиса был такой вид, будто он уже добрых три года назад так вырос, как другие только через год вырастут, а потом опять стал уменьшаться. Он продолжал говорить: — Так что я тогда решил, что единственно стоящее дело — пойти в полисмены. Но у меня это скоро прошло. Слишком ограничено.

— Чем ограничено? — спросил Нед.

— Пивом, яблоками и орехами, — сказал Отис. — Кому это нужно — тратить время на пиво, и яблоки, и земляные орехи? — Он три раза повторил «обалдеть». — А в этом городе водятся барашки.

— Барашки? — переспросил Нед. — Ясно, водятся. Чем Мемфис хуже других? Ему тоже и барашки и мулы нужны.

— Барашки, — повторил Отис. — Бабки. Наличные. Как подумаю, сколько я времени задаром профукал в Арканзасе, пока про Мемфис не услыхал!.. А зуб? Сколько, по-вашему, он стоит сам по себе, если бы, скажем, Минни заявилась в банк, и вынула его, и положила на прилавок, и сказала: «Разменяйте мелкой монетой»?

— Н-да, — сказал Нед. — Знавал я в Джефферсоне одного парнишку вроде вас, у него тоже на уме одни деньги были. Знаете, где он теперь?

— Если не дурак, то здесь, в Мемфисе, — ответил Отис.

— Нет, так далеко он не добрался, — сказал Нед. — Добрался только до Парчменской тюрьмы. При вашей скорости хода вы тоже там кончите.

— Но еще не завтра, — сказал Отис. — И, может, даже не послезавтра. Ведь это же обалдеть, тут даже дерьмовый полисмен не может по улице пройти, чтоб ему не всучили бутылку пива, или яблоке, или горсть орехов, а он еще и попросить не успел. А те восемьдесят пять центов, которые мне дали вчера вечером за то, что я крутил им пипанолу, а этот сукин кот у меня сегодня отобрал? Подумать только — я же мог крутить им пипанолу за здорово живешь, хорошо — случайно подслушал, что они собираются заплатить. А вышел бы на минутку за дверь — и прозевал 'бы. А не случись под рукой меня, они бы кликнули любого, кого угодно с улицы. Понимаешь, про что я? Как задумаешься, так хочется отступиться, все бросить.

— Что бросить? — спросил Нед. — Ради чего бросить?

— Просто все бросить, — ответил Отис. — Когда подумаю — сколько годов я проторчал на нашей дерьмовой арканзасской ферме, когда до Мемфиса рукой подать, только реку переехать, а я этого не знал! И ведь мог узнать про это, когда мне было четыре, ну, пять лет, а я до прошлого года не знал! Нет, иногда хочется отступиться, все бросить. Но, наверно, не брошу, я еще свое наверстаю. Сколько ваша компания думает зашибить на коне?

— А вы над конем голову не ломайте, — сказал Нед. — Вы лучше подумайте, как назад до ночлега добраться и в постель лечь. — Он даже приостановился, вполоборота к Отису. — Дорогу назад знаете?

— А там поживиться нечем, — сказал Отис. — Я уже пробовал. Уж очень они настороже. Не то что в Арканзасе, когда тетя Корри жила у тетушки Фитти, — там у меня был устроен глазок. Раз вы обменяли на него машину, значит, рассчитываете не меньше как две сотни… — На этот раз Нед обернулся полностью. Отис увернулся, отскочил в сторону, выругался, обозвал Неда черномазым, — а я твердо знал, меня научили отец и дед, должно быть, еще до того, как я начал себя помнить, потому что не помню, с каких пор я это знал: джентльмен не должен никогда никого оскорблять, насмехаться над чьей-нибудь расой или религией.

— Пойдемте, — сказал я. — Они уже далеко ушли. — И в самом деле: они ушли уже на два квартала вперед и как раз заворачивали за угол; мы побежали, затрусили рысцой, в том числе и Нед, чтобы их нагнать, и в самый раз — перед нами был вокзал, Сэм беседовал с каким-то человеком в замасленном комбинезоне с фонарем в руках — должно быть, стрелочником, во всяком случае, с кем-то с железной дороги.

— Понятно, что я имел в виду? — сказал Нед. — Как ты думаешь — стала бы полиция высылать человека с фонарем посветить нам?

А ты понимаешь, что я имею в виду (это насчет украденного скакуна): те, что служат Добродетели, работают на свой страх и риск, в одиночку, в ледяном вакууме скрытого осуждения; но посвяти они себя He-Добродетели — и отбою не будет от охотников помочь. Сэм уговаривал мисс Корри обождать внутри вокзала вместе со мной и Отисом, пока они с Буном и Недом разыщут наш товарный вагон и погрузят туда коня, и даже вполне добровольно предлагал оставить нам Буна, то есть оставить нас под охраной его роста, возраста и пола, тем доказав, что по крайней мере Сэмова половина двоемужней игры вничью настроена мирно и доверчиво. Но мисс Корри от лица нас троих отвергла это предложение. Поэтому мы вслед за фонарем свернули в сторону, прошли через ворота и очутились в лабиринте товарных платформ и путей; тут уже Неду самому пришлось стать во главе шествия, и взять повод, и успокоить коня, так что мы опять смогли двинуться дальше в облаке горячих аммиачных конских испарений (ты-то не знаешь, как пахнет испуганная лошадь, ведь не знаешь?), под ровное бормотанье Неда, уговаривавшего коня; и то и другое — бормотанье и запах — сгустились, уплотнились, сконцентрировались в полумраке между неосвещенными товарными и пассажирскими вагонами, между зелеными и рубиновыми глазами стрелок; дальше, пока не оставили позади пассажирский участок и не оказались на засыпанной шлаком дорожке, бегущей вдоль подъездного пути, который вел к большому темному складу с погрузочной платформой перед ним. Тут стоял и наш вагон, а между ним ж концом платформы оставалось добрых двадцать пять футов освещенного луной пространства (да, это так, мы шли теперь при лунном свете. Тут не было уличных и станционных огней, и мы, то есть я, видели теперь луну), его нелегко было перескочить даже скаковой лошади, а уж что говорить о рысаке-трехлетке, у которого (по словам Неда) и с простой-то рысью не ладилось. Сэм вполголоса обругал всех служащих железной дороги: стрелочников, рабочих из депо, кассиров, словом, всех без разбору.

— Пойду схожу за козой, — сказал человек с фонарем.

— А на что нам коза? — сказал Нед. — Хоть бы и самая прыгучая. Нам надо либо платформу подвинуть, либо вагон.

— У нас так маневровый паровозик называют, — пояснил Сэм. — Не ходи, — сказал он человеку с фонарем. — Я этого ждал. Ведь что значит для паровозной бригады ошибиться на каких-нибудь двадцать пять футов? Ровным счетом ничего. Потому я и просил тебя взять с собой ключ от будки. Достань ломы. Может, мистер Бун не откажется тебе помочь.