Уильям Фолкнер – Собрание сочинений в 9 тт. Том 10 (дополнительный) (страница 135)

— А ну-ка, отодвиньтесь все к стене, — сказал он. Мы отодвинулись. Не знаю уж, чего он такое «делая. Я только увидел, как, одной рукой держа повод, другой он погладил, потрепал коля но морде. Затем отступил, скрылся в вагоне, повод натянулся, из глубины вагона раздался голос: — Иди сюда, милок, бери.

— Будь я проклят, — сказал Сэм. Потому что это было все. Висячий мост тихонько проклацал, в пещерной черноте простучали копыта — и все. Мы внесли фонарь; в углу, где стояли конь с Недом, сверкнули холодным блеском лошадиные глаза и погасли.

— Где те доски и гвозди, про которые вы поминали? — спросил Нед Сэма. — Несите сюда вашу куриную жердочку. Вот вам уже и готовая стенка.

— Черт, — сказал Сэм. — Не пора ли остановиться?

— Когда люди придут сюда утром и хватятся целого товарного вагона, — сказал Нед, — им не до того будет, чтобы плакать по жердочке из курятника. — Так что все мы, включая мисс Корри, но опять-таки исключая Неда, перетащили похищенные сходни в вагон, и поставили набок, и держали все время, пока Бун и Сэм и железнодорожник (у Сэма и доски и гвозди были заготовлены) сколачивали стойло для коня в углу вагона: не успел Нед рта раскрыть с новым требованием, как Сэм извлек откуда-то ведро для воды, и кормушку для зерна, и даже охапку сена; мы все выстроились поодаль, под мирное и довольное похрупыванье коня. — Он уже чувствует себя все равно как в Пассеме, — сказал Нед.

— Для вашей компании, конечно, лучше, чтобы уже было послезавтра и он уже первым пришел к финишу, — сказал Сэм. — Который же это час? — И сам ответил: — Как раз перевалило за полночь. Можно и соснуть до четырех, до отхода поезда. — Теперь он обращался к Буну. — Вы с Недом небось захотите остаться тут с вашим конем, я затем и сена побольше прихватил. Так что ложитесь-ка спать, а я отведу Корри и мальчуганов домой, и мы все встретимся здесь в…

— Как бы не так, — сказал Бун не то что грубо, а неприязненно, угрюмо. — Твое дело быть здесь в четыре часа. Не проспишь, так, может, и встретимся. — Он обернулся к Корри. — Пошли.

— Собираешься оставить тут при хозяйской машине, то есть при хозяйском коне, то есть при этом коне, неважно, чей он там, одного этого цветного парня? — спросил Сэм.

— А что? — сказал Бун. — Этот конь теперь железной дороге принадлежит. Вот, пожалуйста, и багажная квитанция — доказать могу. Может, ты просто занял свою форму — на женщин и малолетних впечатление оказать, а ты вот сумей этой багажной квитанцией на твое начальство впечатление оказать, чтобы неприятностей не было.

— Бун! — сказала мисс Корри. — Ни с кем я не пойду домой! Люций, Отис, пойдемте.

— Да ладно, ладно, — сказал Сэм. — Мы всё забываем, ведь Буну пришлось трубить пять, а то и шесть месяцев на хлопковом поле или где там еще, чтобы хоть одну ночку на Катальпа-стрит заработать. Отправляйтесь все вместе. Увидимся у поезда.

— Даже спасибо не можешь сказать? — спросила мисс Корри у Буна.

— Почему же? — сказал Бун. — Только вот кому? Лошади?

— А хотя бы Неду, — сказал Сэм. Он повернулся к Неду. — Хочешь, останусь тут с тобой?

— Нам и вдвоем хорошо будет, — сказал Нед. — Ежели и вы тоже уйдете, так, может, нам и вовсе поспать удастся. Об одном жалею — не догадался я вовремя…

— Я догадался, — сказал Сэм. — Где другое ведро, Чарли?

Железнодорожник, стрелочник, или кто он там был, извлек ведро из того же угла вагона, где были свалены доски, и гвозди, и инструменты, и корм; в ведре оказался толстый ломоть хлеба с ветчиной, квартовая бутылка с вода и пинтовая бутылка виски. — Пожалуйста, — сказал Сэм. — Тут и на завтрак хватит.

— Вижу, — сказал Нед. — Как же вас звать, белый мистер, ежели не секрет?

— Сэм Колдуэлл, — ответил Сэм.

— Сэм Колдуэлл, — повторил Нед. — Сдается мне, для нашего лошадного дела лучше имени днем с фонарем не сыщешь. Еще немного — и мне, пожалуй, захочется век с вами не расставаться. От всего сердца премного вам благодарен.

— От всего сердца — на здоровье! — ответил Сэм.

После чего мы все распростились с Сэмом, и Недом, и Чарли (то есть все, кроме Буна и Отиса) и побрели домой к мисс Ребе. Улицы опустели и затихли. Истрепанный и замусоленный кончик недели Мемфис пускал на то, чтобы хоть немного отоспаться и отдохнуть перед тем, как встретить утро понедельника; мы тихонько шли мимо темных окон и стен, переходя от одного ненужного фонаря к другому, но в одном слабом еле теплящемся одиноком оконном огоньке я, благодаря моему недавнему прорезавшемуся инстинкту распутника, безошибочно признал конкурента заведения мисс Ребы; одинокий огонек, столь же тусклый, как и свет за занавесками у мисс Ребы, где к этому времени последние всплески кипучей жизни, должно быть, исчерпали себя; даже Минни, наверное, отправилась в постель, или домой, или куда там она удалялась на покой после их с мисс Ребой вечернего гимна своему ремеслу. Наверное так, потому что мисс Реба сама отперла нам входную дверь, от нее разило джином, и в ней самой было что-то схожее с джином — красивое, суровое и многоопытное. На ней было другое платье, очень открытое, кроме того, в те годы леди, женщины, не красились, так что тут я впервые увидел накрашенное лицо. И бриллиантов на ней еще прибавилось, таких же крупных и желтоватых, как и первые два. Нет, первые пять. Но и Минни тоже никуда не ушла. Она стояла в дверях мисс Ребиной комнаты, едва держась на ногах от усталости.

— Все уладили? — спросила мисс Реба, запирая за нами дверь.

— Да, — сказала мисс Корри. — Почему вы не ложитесь? Минни, заставь ее лечь.

— Ты бы мне это час назад посоветовала, — сказала Минни. — Хорошо, чтобы через два часа не пришлось того же советовать. Не было тебя тут прошлый раз, два года назад, а то бы не советовала.

— Пойдемте спать, — сказала мисс Корри. — Вот вернемся в среду из Пассема…

— Паршема, черт тебя побери, — сказала мисс Реба.

— Ладно, — сказала мисс Корри. — Вот вернемся в среду, и Минни разузнает, где он, и мы его найдем.

— Само собой, — сказала мисс Реба. — А если у меня хватит ума, то и закопаем в той же канаве вместе с его киркой и лопатой. Хочешь выпить? — спросила она Буна. — Минни у нас шибко ученая или республиканка стала или бога боится — ни за что больше не хочет выпить.

— Должен же кто-то в этом доме не пить, — сказала Минни. — Для этого республиканкой быть не надо. Всего только и надо — уходиться до смерти и хотеть спать.

— Всем надо спать, — сказала мисс Корри. — Поезд отходит в четыре, а сейчас уже больше часу. Пошли, пошли.

— Ну и ступайте, — сказала мисс Реба. — Кто вас, к черту, держит? — Мы стали подниматься по лестнице. Затем Отис и я поднялись еще выше; он знал дорогу: на чердак, где ничего, кроме сундуков, и ящиков, и тюфяка на полу вместо кровати, не было. У Отиса была ночная рубашка (на ней еще сохранились складки с тех пор, как ее, аккуратно сложенную, купила, должно быть, мисс Корри), но он, так же как и я, снял только штаны и башмаки, и выключил свет, и сразу улегся. На чердаке было одно оконце, но в него теперь глядела луна, и светила она так ярко, что я видел всю каморку. Что-то все-таки было в нем неладное. Я устал и, когда поднимался наверх, думал, что засну, не успев лечь, но я чувствовал, что лежит рядом существо и не просто сна у него ни в одном глазу, а как будто оно и не спало никогда в жизни и даже не знает, что такое спать. И вдруг со мной тоже случилось что-то неладное. Я еще не знал, что именно, только знал — что-то случилось, и я сию минуту узнаю — что, и мне станет противно; и вдруг мне захотелось не быть здесь, не быть в Мемфисе и никогда даже не слышать про Мемфис: мне захотелось быть дома. Отис снова сказал «обалдеть».

— Я насчет здешних барашков. Ими тут прямо в воздухе пахнет, — сказал он. — Несправедливо, что одни бабы могут зарабатывать глиномеской, а мужчинам — тем остается только пытаться урвать немножко, когда мимо носа плывет. — Опять он сказал то слово, значение которого я уже спрашивал дважды. Но сейчас я не спросил, не хотел; я лежал, вытянувшись, напряженный, и поперек наших ног лежал лунный квадрат окна, и я старался не слушать его, но волей-неволей слышал: — …одна из комнатенок прямо под нами, в деловую ночь вроде субботней их сквозь пол слышно. Но проку от этого никакого. Даже достань я сверло и бурав и просверли я в полу глазок, все равно ведь эта черномазая и мисс Реба не дадут мне никого сюда приводить, чтобы зашибить деньжат, а если я и исхитрюсь, так они, как пить дать, отберут их у меня, как отобрал сегодня этот сукин кот пипанольные денежки. А вот у нас дома, когда Би работала у тетушки Фитти… — он осекся. И некоторое время лежал совершенно тихо. Потом опять сказал «обалдеть».

— Би? — переспросил я. Но опоздал. То есть не то что опоздал. Просто я и сам уже догадался.

— Сколько тебе? — спросил он.

— Одиннадцать, — сказал я.

— На год, значит, меня старше, — сказал он. — Жалко, что ты надольше не останешься. Остался бы до той недели, мы бы с тобой сообразили насчет глазка.

— Для чего? — спросил я. Понимаешь, не мог не спросить. Потому что хотелось мне одного — домой. К маме. Потому что мы должны быть подготовлены к опыту, знанию, постижению, а не так, чтобы нас ни с того ни с сего хватили по голове дубиной в темноте, как делают бандиты, разбойники. Не забудь, мне было всего одиннадцать. Существуют на свете поступки, обстоятельства, ситуации, которых не должно быть, но они есть, и нам их не избежать, да мы и не захотели бы их избегнуть, даже если бы имели такую возможность, потому что они — тоже часть поступательного Движения, они означают — ты участвуешь в жизни, живешь. Но они должны открываться нам тактично, пристойно. Мне же приходилось узнавать слишком много сразу, слишком быстро и без всякой помощи; мне некуда было поместить эти знания, не было во мне еще подготовлено такого вместилища, гнезда, куда бы принять все это безболезненно, без мучений. Он лежал лицом кверху, как и я. Тело его было неподвижно, глаза тоже. Но я чувствовал, что он следит за мной.