Уильям Фолкнер – Собрание сочинений в 9 тт. Том 10 (дополнительный) (страница 131)
— Нед Уильям Маккаслин Джефферсон Миссипи.
— Говори же, — сказала мисс Реба.
— А может, ему это не по карману, — сказал Нед.
— Сукин сын, — сказал Бун. — Нам это тоже не…
— Заткнись, — сказала мисс Реба Буну. Потом Неду: — Мне послышалось, ты сказал — он богатый.
— Я сейчас о том говорю, с которым сменялся, — сказал Нед.
— Значит, он купил лошадь у богатого?
— Лошадь у него, — сказал Нед.
— Дал он тебе какую-нибудь бумагу, когда вы менялись?
— Лошадь у меня, — сказал Нед.
— Ты же неграмотный, — сказала мисс Реба. — Ведь неграмотный?
— Лошадь у меня, — сказал Нед. Мисс Реба не спускала с него глаз.
— Ладно. Она у тебя. Ты доставишь ее в Паршем. Ты сказал, что знаешь заговорное слово, чтобы она выиграла скачки. Может, у тебя есть заговорное слово, чтобы доставать в Паршем и тот автомобиль?
— Пораскиньте вы мозгами, — сказал Нед. — У вас их хватает. Вы уже раскумекали быстрее и больше, чем другие прочие. Понатужьтесь маленько и поймете, что люди, с которыми я сменялся…
— Люди? — спросила мисс Реба. — Только что ты говорил — «человек». — Но Нед и внимания не обратил.
— …в такой же переделке, как мы: им-то ведь тоже рано или поздно, а не миновать домой вернуться.
— Звать ли его Нед Уильям Маккаслин, или Бун Хогганбек, или это люди, с которыми ты сменялся, все равно им никак нельзя вернуться домой только с конем или только с автомобилем: надо и с тем и с другим. Так я поняла? — спросила мисс Реба.
— Еще бы не так, — сказал Нед. — Я же битых два часа толкую вам про это. — Мисс Реба смотрела на Неда. Потом тихонько перевела дух.
— Значит, ты поведешь сейчас лошадь в Паршем, а все фараоны со всего западного Теннесси будут шнырять по всем дорогам вокруг Мемфиса и искать ее…
— Реба! — сказала мисс Корри.
— …с завтрашнего утра, с самого рассвета?
— Выходит, так, — сказал Нед. — Теперь уже всем поздновато попасться на этом деле. Но у вас котелок варит. Здорово варит. Так что теперь скажите вы мне. — Она смотрела на него; на этот раз она дважды перевела дух; потом, так и не отведя от него глаз, сказала мисс Корри:
— Тот тормозной кондуктор…
— Какой тормозной кондуктор? — спросила мисс Корри.
— Ты знаешь, о ком я говорю. У которого мамашин дядя, или двоюродный брат, или кто он там…
— Он не тормозной кондуктор, — сказала мисс Корри. — Он сигнальный кондуктор. На экспрессе Мемфис — Нью-Йорк. А форма у него, правда, как у тормозного…
— Неважно, — сказала мисс Реба. — Пусть будет сигнальный… — Теперь она обращалась к Буну. — Корри с ним… — она взглянула на Неда, — в отношениях. Пожалуй, мне это твое словечко даже нравится. Какой-то там дядя его мамаши что-то вроде вице-президента той железной дороги, которая проходит через Паршем…
— Его дядя начальник железнодорожного участка, — сказала мисс Корри.
— Начальник железнодорожного участка, — повторила мисс Реба. — То есть он начальствует, когда не околачивается на скачках здесь или в другом каком городе этого участка, а племянничек тем временем делает служебную карьеру, лезет в гору с самого низа на самый верх, и в рот ему уже положена серебряная ложка, и условие при этом одно — чтобы он не слишком сильно ее кусал и не привлекал к себе внимания. Понятно, что я хочу сказать?
— Багажный вагон, — сказал Бун.
— Вот именно, — сказала мисс Реба. — Тогда к завтрашнему дню они уже будут в Паршеме, и с глаз долой.
— За багажный вагон тоже надо платить, — сказал Бун. — И еще надо где-то таиться до скачек и потом еще поставить полторы сотни монет на скачках. А у меня всего-навсего не то пятнадцать, не то двадцать долларов. — Он встал. — Иди, отвяжи лошадь, — сказал он Неду. — Где, говоришь, живет тот тип, которому ты отдал машину?
— Сядь, — сказала мисс Реба. — Господи Иисусе, в Джефферсоне вас ждет такая веселенькая встреча, а ты еще медяки в кармане считаешь. — Она посмотрела на Неда. — Как, говоришь, тебя звать?
Нед повторил свое имя.
— Вы хотели узнать насчет мула. Спросите Буна Xoгганбека.
— Ты бы хоть заставил его мистером тебя называть, — сказала она Буну.
— А я всегда мистером и величаю, — сказал Нед. — Мистер Бун Хогганбек. Спросите у него насчет мула.
Она повернулась к мисс Корри:
— Сэм сегодня в городе?
— Да, — сказала мисс Корри.
— Можешь ты сейчас разыскать его?
— Да, — сказала мисс Корри.
Мисс Реба повернулась к Буну.
— Иди-ка ты отсюда. Погуляй часок-другой. Или загляни через улицу к Берди Уотс, если приспичит. Только, Христа ради, не наклюкайся. Откуда, по-твоему, Корри берет деньги на еду и жилье, пока ты там в своем дерьмовом миссипском болоте крадешь автомобили и младенцев? Из воздуха?
— Никуда я не пойду, — сказал Бун. — Ну, чего стоишь, стервец? — сказал он Неду. — Иди, отвязывай лошадь.
— Мне не обязательно его принимать, — сказала мисс Корри. — Могу просто позвонить по телефону. — Сказала не то чтобы самодовольно или жеманно — нет, безмятежно. Для самодовольства, для жеманства она была слишком большая, ее было слишком много. Но ровно столько, сколько требуется для безмятежности.
— Ты уверена? — спросила мисс Реба.
— Да, — сказала мисс Корри.
— Тогда звони, — сказала мисс Реба.
— Иди сюда, — сказал Бун. Мисс Корри остановилась. — Говорю, иди сюда, — повторил Бун. Она сделала несколько шагов, но так, чтобы ему было не дотянуться; тут я заметил, что она даже не смотрит на Буна, смотрит только на меня. Может, поэтому Бун, по-прежнему сидя, смог все-таки ухватить ее за руку прежде, чем она успела увернуться, и начал тянуть к себе, а она противилась ему, хотя и с опозданием, как и подобает такой крупной девушке, и при этом по-прежнему не сводила с меня глаз.
— Пусти, — сказала она. — Мне надо позвонить по телефону.
— Успеешь, — сказал Бун. — У нас еще куча времени, — и продолжал тянуть ее к себе.
И тогда, с тем наигранным безразличием, с тем отчаянным старанием напустить на себя бесстрашный и одновременно миролюбивый вид, с каким мы, к примеру, подкидываем на ладони яблоко и протягиваем его (или любой предмет, могущий на секунду отвлечь от нас внимание) быку, который, как мы внезапно обнаружили, оказался по одну сторону забора с нами, она быстрым движением наклонилась к Буну и поцеловала, клюнула его в макушку, в то же время стараясь вырваться от него. Но тоже с опозданием, потому что он на мгновенье отпустил ее, но тут же, на глазах у нас у всех, схватил за ягодицу, и она отклонилась от него и снова взглянула на меня, и в глазах у нее было что-то безнадежное, умоляющее — стыд, горе, уж не знаю что, — между тем как кровь медленно заливала ее крупное девичье лицо, которое вовсе не было некрасивым, разве что на первый взгляд. Но длилось это не больше секунды: потом она снова стала настоящей леди. Она и вырывалась, как настоящая леди. Просто была слишком большая, чтобы даже такой большой и сильный мужчина, как Бун, мог удержать ее одной рукой за одну ягодицу; через секунду она освободилась.
— И тебе не стыдно? — сказала она.
— До того невтерпеж, что не можешь подождать, пока она по телефону поговорит? — сказала мисс Реба Буну. — Если уж ты так трясешься над ее целомудрием, какого черта не устроишь Корри на такое место, чтобы она и целомудрие сохраняла, и с голоду не подохла? — Потом мисс Корри: — Иди, звони скорей. Уже девять часов.
Уже слишком поздно для всего, что нам еще предстояло сделать. Дом начал оживать — ходуном ходить, как вы говорите сегодня. Но пристойно, без особого рева — музыкального или просто застольного; дух мистера Бинфорда все еще властвовал там, все еще осенял гроты с прекраснозадыми нимфами, потому что только две их обитательницы знали, что он ушел, а посетители еще не успели его хватиться; мы слышали звонки, и невнятный голос Минни, открывавшей двери, и даже шаги нимф, спускавшихся по лестнице, и, пока мисс Корри, нажав на ручку, отворяла дверь, и выходила, и снова ее затворяла, — слышали звон стаканов, равномерно прерываемый басовым гудением гостей и сопранным взвизгом хозяек. Потом Минни вернулась: очевидно, впускать клиентов должна была теперь та леди, которая окажется незанятой.
Так что, как видишь, ребенок и впрямь «родитель взрослого мужчины»[72], да и взрослой женщины тоже. Там, в Джефферсоне, мне представлялось, будто я только из-за моей невинности, моего нежного возраста оказался таким жалким противником умственной порчи, Не-Добродетели, что даже этого наименования был недостоин. И все-таки сражение длилось целых три часа, — с той минуты, как я узнал о смерти дедушки Лессепа, и до той, когда поезд двинулся и я понял, что Бун по крайней мере четыре дня будет полновластным владельцем ключа от дедова автомобиля. Но тут передо мной были мисс Реба и мисс Корри, противницы если и не умудренные, то во всяком случав уже закаленные опытом постоянной, ежедневной борьбы с He-Добродетелью (или Добродетелью) и с ее хитроумными кознями, и вот они уже были ею ограблены, разорены, хотя еще полчаса назад не знали о существовании Неда, и тем паче — коня. И в довершение вдруг возник совершенно чужой человек, которого мисс Корри, только что вышедшая из комнаты, с таким спокойствием собиралась завоевать с помощью одного лишь телефонного звонка.
С ее ухода прошло минуты две. Минни взяла лампу и вышла в дверь, ведущую на заднее крыльцо; я заметил, что исчез и Нед.