Уильям Фолкнер – Собрание сочинений в 9 тт. Том 10 (дополнительный) (страница 125)

— Хорошо, — сказал он. — Ловлю тебя на слове. А тебе советую поймать на слове меня. Значит, в восемь утра с боем часов. И имей в виду, с первым ударом, а не с последним. Потому что последнего я уже не услышу.

Нед уже выбрался со своим чемоданчиком и грязной рубахой на тротуар.

— Мало тебе своих забот, что ты еще и в мои нос суешь? — сказал он. — Ежели ты сможешь разделаться со своими здешними делами к восьми утра, так почему я не могу? — Он зашагал прочь. Потом сказал на ходу, не оборачиваясь: — Хи-хи-хи.

— Пошли, — сказал Бун. — Мисс Реба даст нам помыться. — Мы вылезли из машины. Бун протянул руку к заднему сиденью и взялся было за саквояж, но потом сказал «Ах, да», и протянул руку к приборной доске, и вынул ключ зажигания из замка, и положил в карман, и опять было взялся за саквояж, но остановился, и вынул ключ зажигания из кармана, и сказал: — На, возьми. Я, чего доброго, суну его куда-нибудь, да потеряю. Спрячь в карман хорошенько, чтоб не вывалился. Можешь сверху платком заложить. — Я взял ключ, а он опять потянулся за саквояжем, и опять передумал, и, торопливо оглянувшись через плечо на пансион, чуть отвернулся, вынул из заднего кармана бумажник, раскрыл его, прижимая к себе, достал пятидолларовую бумажку, и остановился, и достал еще бумажку в один доллар, и закрыл бумажник, и украдкой протянул его мне за спиной, и сказал не скороговоркой, но вполголоса: — Тоже спрячь. Я его тоже могу где-нибудь потерять. Когда нам понадобятся деньги, я тебе скажу, сколько мне дать. — Я же никогда раньше не бывал в пансионах, не забывай, мне было всего одиннадцать. Поэтому я положил в карман и бумажник, а Бун взял саквояж, и мы прошли в калитку, по дорожке, вошли в решетчатый вестибюль и остановились перед входной дверью. Бун не успел дотронуться до колокольчика, как сразу послышались шаги. — Что я тебе говорил? — торопливо сказал Бун. — Они, поди, все из-за занавесок на машину пялятся.

Дверь отворилась. За ней стояла молодая негритянка, но прежде чем она успела открыть рот, ее оттолкнула в сторону белая женщина, тоже молодая, с приветливо-суровым красивым лицом, чересчур рыжими волосами и двумя желтоватыми бриллиантами в ушах — крупнее мне не доводилось видеть.

— Будь ты неладен, — сказала она. — Как только Корри получила вчера от тебя письмо, так я ей велела сразу дать телеграмму, чтобы ты не привозил сюда мальчишку. Один у меня уже неделю живет, и я считаю, одного адского отродья на любой дом хватит, а если уж на то пошло, то и на целую улицу тоже. А такого, какой свалился на нашу голову, и на целый Мемфис хватит. И не ври, что ты не получал телеграммы.

— Не получал, — сказал Бун. — Мы, наверно, уехали из Джефферсона до нее. Что же теперь прикажете с ним делать? Во дворе привязать?

— Входите уж, — сказала она. Она отодвинулась, пропуская нас, и, как только мы вошли, негритянка заперла дверь. Я тогда не понял — зачем; может, у них в Мемфисе так было заведено, даже когда хозяева дома. Прихожая была как прихожая, с лестницей наверх, но я сразу почуял какой-то особый запах, весь дом был им пропитан. Совсем для меня новый, незнакомый запах. Нельзя сказать, что он мне не понравился, нет, просто застал врасплох. То есть как только я его почуял, я понял, что именно такого запаха ждал всю жизнь. Мне думается, что вот так, ни с того ни с сего, с бухты-барахты, обрушивать на человека следовало бы только тот опыт, без которого вполне было бы можно прожить до самой смерти. Но к неизбежному (и, если хотите, необходимому) опыту даже как-то непорядочно со стороны Обстоятельств, Судьбы не подготовить вас заранее, особенно если вся подготовка заключается всего лишь в том, чтобы дождаться, пока вам стукнет пятнадцать лет. Вот какой это был запах. Женщина продолжала говорить:

— Ты не хуже моего знаешь, мистер Бинфорд терпеть не может, когда мальчишек берут на каникулы в заведение. Сам слышал, что он говорил прошлым летом, когда Корри в первый раз приволокла сюда этого пащенка. Она, видишь ли, считает, что на ферме в Арканзасе он недостаточно топкое воспитание получает. И мистер Бинфорд правильно говорит: все равно они скоро срмп сюда придут, так зачем их раньше времени торопить, пусть сперва хоть деньжатами обзаведутся да и тратить их научатся. А что клиенты скажут? Они для дела приходят, а мы тут сопливый детский сад развели. — Мы прошли в столовую. Там стояла пианола. Женщина все еще говорила. — Как его звать?

— Люций, — ответил Бун. — Поздоровайся с мисс Ребой, — сказал он мне.

Я поздоровался, как всегда, как, надо полагать, научили моего деда его мама, а бабушка научила отца, а мама научила нас, то есть, употребляя слово Неда, «шваркнул» ножкой. Когда я выпрямился, мисс Реба смотрела на меня очень пристально и с очень странным выражением лица.

— Провалиться мне па месте, — сказала она. — Минни, ты видела? А что мисс Корри?…

— Одевается, спешит, — сказала служанка. Тут-то я его и увидел. Я имею в виду — зуб Минни. Я хочу сказать — вот почему, да, вот из-за чего я, ты, все на свете и каждый в отдельности навсегда запоминал Минни. У нее и вообще-то были красивые зубы, — точно маленькие белейшего алебастра надгробные камни, подобранные один к одному и аккуратненько зазубренные, сверкавшие на густо-шоколадном лице, когда она улыбалась или говорила. Но этого мало. Передний верхний зуб справа был золотой, и на ее темном лице он, как владыка среди подданных, царил среди слепящего белого блеска остальных; он буквально сиял, светился медленным внутренним огнем, более ослепительным, чем золото, и постепенно этот зуб начинал казаться даже крупнее обоих желтоватых бриллиантов мисс Ребы вместе взятых. (Позднее я узнал, неважно каким образом, что она вынула золотой зуб насовсем и на его место вставила заурядный белый зуб. как у всех смертных; и я очень огорчился. Мне казалось, что, будь я ее расы и возраста, стоило бы жениться на ней, чтобы только каждый день видеть напротив себя за столом этот зуб в действии; мне было всего одиннадцать, и я не сомневался, что даже пища, которую этот зуб пережевывает, имеет особый вкус, что она особенно аппетитная.)

Мисс Реба снова повернулась к Буну.

— Что с тобой? С кабанами дрался?

— Засели в грязь по дороге. Мы на машине. Она тут, на улице стоит.

— Видела, — сказала мисс Реба. — Все мы видели. Только не вздумай вкручивать мне, будто она твоя. Говори прямо — ищет ее полиция или нет? Если ищет — убирай ее подальше. Мистер Бинфорд не любит, когда в доме толчется полиция. Я тоже.

— С машиной все в порядке, — сказал Бун.

— Смотри мне, — сказала мисс Реба. Она опять уставилась на меня. Потом сказала «Люций», просто так, вообще. — Жалко, что ты раньше не приехал. Мистер Бинфорд любит ребятишек. Все равно любит, даже когда сомнения начинают брать — стоит ли их любить, а уж после нынешней недели кого хочешь сомнения возьмут, если он не труп окостенелый. Но пока мистер Бинфорд еще только сомневается, вот он и решил в пользу Отиса, повел его сразу после обеда в зоологический сад. Люций тоже мог бы пойти. А впрочем, может, и хорошо, что не пошел. Если Отис продолжает подбавлять мистеру Бинфорду сомнений так же резво, как до обеда, то домой ему уже не вернуться, если, конечно, мистеру Бинфорду удастся заманить его поближе к клетке со львом или с тигром, чтобы те его сцапали, — если, конечно, льву или тигру захочется его сцапать, а уж проведи они неделю в одном доме с Отисом — им бы не захотелось. — Она все еще смотрела на меня. Потом сказала: — Люций, — просто так, вообще. Затем повернулась к Минни: — Ступай наверх, скажи всем, чтоб полчаса ванную не занимали. — Потом Буну: — У тебя есть во что переодеться?

— Есть, — сказал Бун.

— Тогда вымойся и переоденься, у нас приличный дом, не какой-нибудь притон. Минни, отведи их в Верину комнату. Вера гостит у родных в Падуке. — Она теперь обращалась к Буну, а может, к нам обоим. — Минни устроила Отиса на чердаке. Люций может сегодня тоже там переночевать.

Послышались шаги на лестнице, потом в коридоре и за дверью. На этот раз вошла крупная девушка. Я не хочу сказать — толстая, нет, крупная, как, скажем, Бун, но все равно молодая, совсем юная, с темными волосами и голубыми глазами. Лицо ее в первую минуту показалось мне некрасивым, но она вошла в комнату, уже глядя только на меня, и я понял, что неважно, какое там у нее лицо.

— Привет, детка, — сказал Бун.

Но она и внимания на него не обратила, они с мисс Ребой глядели на меня во все глаза.

— Теперь смотри, — сказала мисс Реба. — Люций, это мисс Коррн. — Я опять шаркнул ножкой. — Поняла, об чем я? — сказала мисс Реба. — Ты притащила сюда твоего племянничка для хорошего воспитания. Так вот — пусть получает. Ему-то, конечно, невдомек, что это такое и почему так надо делать. Но, может, он хоть обезьянничать с Люция научится. Ладно, — сказала она Буну. — Иди смывай грязищу.

— А может, Корри нам поможет, — сказал Бун. Он ухватил мисс Корри за руку. — Привет, детка, — повторил он.

— Тоже мне, вывозился, как болотная крыса, — сказала мисс Реба. — Я этого не потерплю, хоть в воскресенье-то пусть этот сволочной дом будет у меня как порядочный.

Минни отвела нас наверх, и показала комнату и ванную, и дала мыло и по полотенцу на брата, и вышла. Бун поставил саквояж на постель, и раскрыл его, и достал чистую рубашку и другие брюки. Брюки эти были у него на каждый день, но воскресные, что на нем, уже ни на какой день не годились, разве что после чистки керосином.