Уильям Эйнсворт – Борьба за трон. Посланница короля-солнца (страница 59)
Если бы они были погружены не в столь тяжёлые заботы, то в знак памяти о Самосе, родине Пифагора, они, без сомнения, набрали бы золотой песок, а в скромных землянках горшечников приветствовали бы память древних поставщиков всего мира, выделывавших здесь всю обиходную посуду, vasa samia, которой скромно пользовался и поэт Гораций.
Но ими овладела важная забота, и на другой день они также без волнения проплыли мимо острова Хиоса, родины Гомера, мимо Митилен, мимо местонахождения Трои и острова Тенедоса, где Улисс прятал своих тяжеловооружённых пехотинцев в прекрасных набедренниках. Когда путешественники прибыли к Золотому Рогу Константинополя, то их единственной заботой было скрыться в каком-нибудь караван-сарае, увернуться от допросов любопытной полиции и как можно скорее добраться до дворца персидского посланника, — и они, как настоящие преступники, бросились к бронзовому стукальцу, привешенному у дверей какого-то пристанища.
Вот при каких обстоятельствах Жан Фабр привёз свою любовницу в город, где он оставил свою жену.
Прибыв в Стамбул, Мари́ Пёти́ стала снова одеваться по-женски. В то время, когда Жан отправился просить аудиенции у персидского посланника и занялся обеспечением их положения и безопасности, Мари́ вышла утром из караван-сарая одна с маленьким Пьером. Она была счастлива, что может осмотреть этот поэтический и неопрятный город. Жак остался оберегать ларец, в котором хранились депеши и официальные бумаги посольства.
В каике, защищённом красным балдахином, Мари́ переехала бухту Золотого Рога. Здесь открывалась восхитительная панорама. Старая часть города, прислонённая к горе и расположенная уступами, появилась, как царица Востока, в богатой своею пестротою мантии, извивавшейся под золотом минаретов и куполов, охровыми стенами, озарёнными солнцем, горячим, жарким колоритом, какой принимают на солнце букеты жёлтых акаций, разноцветными домами, выкрашенными в красный, коричневый, сине-сапфировый цвета, — под всем этим волшебным отливом, сверкавшим на фоне лазоревого моря, как драгоценные каменья на бархате.
Среди каиков странного образца, с загнутыми носами, с позолоченными бортами и с пурпуровыми балдахинами, Мари́ приближалась к устью двух рек-близнецов: Цидарисы и Барбизы, освежавших и прохлаждавших прекрасное место прогулки — Европейские Сладкие Воды. Перед Мари́ раскидывалась панорама громоздившихся друг над другом Семи Холмов, перерезанная величественными очертаниями Серая, Софийского собора, мечети Ахмеда, мечети Баязета, иззубренной бесчисленными белыми остриями стрел, куполов марабутских храмов и куполообразных усыпальниц.
Совсем внизу находилась прохладная долина Ликуса с её благоухающими садами до маленького порта Кум-Капу и Эйюб со своими двумя минаретами, а вокруг сверкали отдалённые кварталы с их гнездящимися в зелени жёлтыми домами и Галата с великолепной вершиной её холма, на котором возвышалась башня.
С Галатской башни открывалась живописная и широкая панорама; вид растягивался к Иени-Чарти и Топ-Хане, а оттуда к Джехангирской мечети до Кипарисов Буюк-Мезаристана. Остроконечная, длинная и утончённая верхушка Серая прорезала своей гранью воды Босфора, тёмно-синие волны которого, переполненные каиками и парусными судами, сливались с глубиной Мраморного моря, тогда как длинное и узкое устье без дельтовых наносов Золотого Рога, как смелая рука, проникало в землю между холмами, покрытыми белыми кубикообразными домами и лачугами из жёлтой высушенной земли. Вдали виднелся Скутари, весь осенённый высокими кипарисами своих кладбищ, усеянных округлёнными камнями, погребальными мечетями и усыпальницами с куполами, а оттуда Ен-Валидэ-Джами растушёвывал в желтовато-коричневый цвет склоны горы Булгурлу-Кеюи.
Вдоль Босфора, вокруг дворца Долма-Бахче, отражавшего в воде ряды своих высоких и красивых окон и мраморный фасад, зелёные холмы Бешик-Таха и Орта-Кеюи лениво растягивали свои тупые, запылённые склоны.
Обернувшись, Мари́ заметила из-за Золотого Рога безвыходный лабиринт Византии, теперешний Истамбул, который выдвигался вперёд, как носок башмака, между Босфором и Мраморным морем, гордясь своими чудесами; она видела Багдадский Киоск, Серай, где в беспорядке, как в складочном месте просевальщика песка, сокровища драгоценных камней редкой величины наполняют вазы и маленькие водоёмы, и святую Софию с её четырьмя тонкими минаретами, выдающимися вперёд пятью коренастыми куполами и Баязидие, и башню Серас-Кьерат, и все выпуклые мечети, Шах-Заде, Сюлеймание, Мехмедье и Фанар и зубчатые линии гребней старых стен, и находившиеся на другом берегу Золотого Рога, недалеко от Балата, холмы Кассима-Паши и Перы.
Вдали, на этих трёх морских рукавах — Золотого Рога, Босфора и Мраморного моря, звезды, сверкающей в солнце звезды о трёх ветвях, которая разделяет Стамбул, Галату и Скутари, выстроенные на сваях в глубоком месте будочки рыбаков образовывали чёрные пятна среди гребных судов; это были высокие лачуги, помещённые на четырёх жердях в нескольких метрах над уровнем воды и сделанные из досок, прикрытых циновками и кожами; оттуда рыбаки закидывали сети, которые приносили им трепещущую вершу с икрою, а иногда и трупы утопленников.
Обессиленная от беспокойного ожидания и в то же время не способная отдыхать, Мари́ блуждала среди этой неожиданной и незнакомой обстановки, упиваясь новизной и грубыми впечатлениями. Терпения и забвения она искала в утомлении и развлечениях, которых добивалась найти в бесконечных прогулках. Она предавалась мечтаниям под необъятным куполом св. Софии в Истамбуле, и большой неф, где ещё витает как будто дух Юстиниана, дал ей странное ощущение подавленности, чувство, заставившее подступать к её глазам слёзы. Ей нравились минареты собора, с их балконами и выкружнями, его центральный купол с возвышавшимся громадным полумесяцем, который заметен с вершины Вифинского Олимпа, двери с шестью порфировыми колоннами по бокам, внешние погребальные усыпальницы султанов, прилегающие к стене фонтаны омовения и перистиль, покрытый византийской мозаикой и мрамором.
Мари́ вошла в неф через двое сеней, отделённых от атриума висевшим тяжёлым ковром. Она была поражена необъятностью простого и величественного корабля, куполом, поддерживаемым четырьмя громадными арками и удлинённым двумя полусферическими сводами на скрытых точках опоры. Соединённые в группы громадные столбы, порфировые колонны, перенесённые из храма Солнца, выстроенного Аврелием в Гелиополе, стержни колонн из зелёной брекчии, взятые из храма Эфесского, представляли громадный лес из каменных деревьев, числом сто семь — мистическая цифра Премудрого. Дневной свет падал широкой пеленою пыли через окна портиков; они были расположены друг над другом и доходили до основания куполов. Стены храма были покрыты золотой мозаикой; Михраб, Мастаба, возвышение для чтеца Корана представляли настоящие чудеса терпеливого искусства и смешанных оттенков; пурпурового цвета толстый шнурок, на котором спускалось страусовое яйцо, шёлковые кисти, большие коренастые бронзовые люстры, зелёные металлические листы, на которых золотыми буквами в девять метров вышины написаны священные изречения, знамёна, ясли Христа, Сиди Исса из красного мрамора, привезённые из Вифлеема, сочащаяся колонна, хладное окно, облицовка нижней части стены из фаянса и просвечивающегося мрамора, как бы вспыхивавших на солнце, — всё это последовательно занимало праздное любопытство Мари́. Она прошла, смешавшись с толпою мусульман и женщин, направлявшихся на галерею гинекеи, среди кишащих многочисленных служителей мечети: имамов, шейхов, киятибсов, муэдзинов, читальщиков, певчих и слуг. Долго она рассматривала заложенную дверь, через которую, во время вторжения турок в XV веке, исчез совершавший службу священник. В тот момент, когда неверные вошли в собор, бывший в то время христианским, священник скрылся через этот выход, сам собою заложившийся камнем. Он должен сам произвольно открыться, когда Софийский собор вернётся к христианскому культу, и тогда прежний священник выйдет оттуда, чтобы окончить прерванную службу.
Мари́ предалась созерцанию, вознесясь на крыльях веры к вечной красоте, которая осуществила там самое могущественнейшее из своих чудес. Мари́ не могла оторвать своего взора от громадного, необычайно чудесного свода, на взгляд столь лёгкого, в подробностях же бесконечно крепкого и восхитительного, с тонкими колонками, выровненными пред таинственными портиками, с широкими, как дворцы, подпорками, искусно резными решётками, капителями, обвитыми кудрявой листвой, со всех четырёх сторон прямоугольника, с сводами, украшенными мозаикой, тысячами опаловидных лампад, прикреплённых к широким обручам люстр плотно, как банки к телу.
Она вышла, как в лихорадке, равнодушно относясь к удивлённым взглядам распростёртых на молитвенных ковриках марабутов, которые смотрели на неё, бормоча нараспев слова Корана. Под обаянием этой широкой и великолепной поэзии восточного искусства, происхождение и колыбель которого ей предстояло найти в Персии, и как бы захваченная слишком стремительной волною, она опёрлась на колонну под цветущими деревьями, служившими сенью дощатым лавочкам, прилегавшим к чудесной мечети. Умозрение этих лиц, одетых в длинные, расшитые одежды, казалось, выходило из недр её воспоминаний, в которых она отыскала чудеса «Тысячи и одной ночи», имевшей в то время в переводе большой успех в Париже. Мари́ уже призывала к себе волшебную, раскрашенную персиянку, которая осыплет её сокровищами богатства и наслаждений, волнений и неожиданностей. Вдруг ею грубо овладела действительность, и Мари́ с тоскою сказала себе: