Уильям Дюрант – Возрождение (страница 99)

Как духовная сила папы эпохи Возрождения столкнулись с проблемой примирения гуманизма с христианством. Гуманизм был наполовину языческим, а церковь когда-то поставила перед собой задачу уничтожить язычество в корне и в корне, в вероучении и в искусстве. Она поощряла или одобряла разрушение языческих храмов и статуй; например, собор в Орвието совсем недавно был построен из мрамора, взятого частично из Каррары, частично из римских руин; один папский легат продал мраморные блоки из Колизея, чтобы пережечь их на известь;6 В 1461 году было начато строительство Палаццо Венеция с использованием еще более разрушенного флавианского амфитеатра; сам Николай в своем архитектурном энтузиазме использовал двадцать пять сотен телег мрамора и травертина из Колизея, Цирка Максимуса и других древних сооружений для восстановления церквей и дворцов Рима.7 Чтобы изменить такое отношение, сохранить, собрать и бережно хранить оставшееся искусство и классику Рима и Греции, требовалась революция в церковной мысли. Престиж гуманизма был уже так высок, импульс неоязыческого движения был так силен, ее собственные лидеры были так глубоко с ним связаны, что Церковь должна была найти место для этих событий в христианской жизни, иначе она рисковала потерять интеллектуальные классы Италии, а затем и всей Европы. При Николае V она раскрыла свои объятия гуманизму, смело и щедро поставила себя на сторону, во главе новой литературы и искусства. И на целый волнующий век (1447–1534) она дала уму Италии такую широкую свободу — incredibilis libertas, сказал Филельфо8а искусству Италии — столь разборчивое покровительство, возможности и стимулы, что Рим стал центром Ренессанса и пережил одну из самых блестящих эпох в истории человечества.

II. НИКОЛАЙ V: 1447–55

Выросший в бедности в Сарзане, Томмазо Парентучелли каким-то образом нашел средства, чтобы шесть лет учиться в Болонском университете. Когда средства закончились, он отправился во Флоренцию и служил репетитором в домах Ринальдо дельи Альбицци и Паллы де Строцци. Пополнив свой кошелек, он вернулся в Болонью, продолжил обучение и в двадцать два года получил степень доктора богословия. Никколо дельи Альбергати, архиепископ Болоньи, сделал его контролером архиепископского дома и взял с собой во Флоренцию, чтобы он присутствовал при Евгении IV во время долгой ссылки папы. В эти флорентийские годы священник стал гуманистом, не переставая быть христианином. Он завязал теплую дружбу с Бруни, Марсуппини, Манетти, Ауриспой и Поджо и стал участником их литературных собраний; вскоре Фома Сарзанский, как называли его гуманисты, воспылал их страстью к классической древности. Он тратил почти все свои доходы на книги, занимал деньги на покупку дорогих рукописей и выражал надежду, что когда-нибудь его средств хватит на то, чтобы собрать в одной библиотеке все великие книги мира; в этом стремлении и зародилась Ватиканская библиотека.9 Козимо поручил ему составить каталог Марцианской библиотеки, и Томмазо был счастлив среди рукописей. Он вряд ли мог знать, что готовится стать первым папой эпохи Возрождения.

В течение двадцати лет он служил Альбергати во Флоренции и Болонье. Когда архиепископ умер (1443), Евгений назначил Парентучелли его преемником, а через три года папа, впечатленный его образованностью, благочестием и административными способностями, сделал его кардиналом. Прошел еще один год, Евгений скончался, и кардиналы, зашедшие в тупик между фракциями Орсини и Колонна, возвели Парентучелли на папский престол. «Кто бы мог подумать, — восклицал он Веспасиано да Бистиччи, — что бедный звонарь священник станет папой, к смятению гордецов?»10 Гуманисты Италии ликовали, а один из них, Франческо Барбаро, провозгласил, что сбылось видение Платона: философ стал королем.

Николай V, как он теперь себя называл, преследовал три цели: быть хорошим папой, отстроить Рим и восстановить классическую литературу, образование и искусство. Он занимал свой высокий пост скромно и компетентно, давал аудиенции практически в любое время суток и умудрялся дружелюбно ладить как с Германией, так и с Францией. Антипапа Феликс V, понимая, что Николай скоро завоюет в свою верность все латинское христианство, отказался от своих притязаний и был милостиво прощен; мятежный, но распадающийся Базельский собор переехал в Лозанну и был распущен (1449); концилиарное движение было прекращено, папский раскол исцелен. Требования реформы Церкви все еще поступали из-за Альп; Николай считал себя неспособным провести эту реформу перед лицом всех должностных лиц, которые от нее проиграют; вместо этого он надеялся, что Церковь, как лидер в возрождении образования, вернет себе престиж, который она потеряла в Авиньоне и во время раскола. Не то чтобы его поддержка учености была продиктована политическими целями; это была искренняя, почти любовная страсть. Он совершал трудные путешествия через Альпы в поисках манускриптов; именно он обнаружил в Базеле труды Тертуллиана.

Теперь, обремененный доходами папства, он посылал агентов в Афины, Константинополь и различные города Германии и Англии, чтобы те искали и покупали или копировали греческие или латинские рукописи, языческие или христианские; он разместил в Ватикане большой штат переписчиков и редакторов; он призвал в Рим почти всех выдающихся гуманистов в Италии. «Все ученые мира, — писал Веспасиано в преувеличенном восторге, — приехали в Рим во времена папы Николая, частично по своей воле, частично по его просьбе».11 Он вознаграждал их труд с либеральностью халифа, взволнованного музыкой или поэзией. Покоренный Лоренцо Валла получил 500 дукатов (12 500 долларов?) за перевод Фукидида на латынь; Гуарино да Верона получил 1500 дукатов за перевод Страбона; Никколо Перотти — 500 за Полибия; Поджио был приставлен к переводу Диодора Сикула; Теодоруса Газа переманили из Феррары, чтобы сделать новый перевод Аристотеля; Филельфо предложили дом в Риме, поместье в деревне и 10 000 дукатов за перевод на латынь «Илиады» и «Одиссеи»; смерть папы, однако, помешала осуществлению этого гомеровского предприятия. Вознаграждение было столь велико, что некоторые ученые — Mirabile dictu — не решались принять его; Папа преодолел их угрызения совести, игриво предупредив: «Не отказывайтесь, другого Николая вы можете не найти».12 Когда эпидемия погнала его из Рима в Фабриано, он взял с собой переводчиков и переписчиков, чтобы никто из них не заболел чумой.13 Между тем он не пренебрегал тем, что можно назвать христианской классикой. Он предложил пять тысяч дукатов тому, кто принесет ему Евангелие от святого Матфея на языке оригинала. Он поручил Джаноццо Манетти и Георгию Трапезундскому перевести Кирилла, Василия, Григория Назианзена, Григория Нисского и другую патрологическую литературу; он поручил Манетти и помощникам сделать новую версию Библии с оригинального еврейского и греческого языков; это тоже не удалось после его смерти. Эти латинские переводы были поспешными и несовершенными, но они впервые открыли Геродота, Фукидида, Ксенофонта, Полибия, Диодора, Аппиана, Филона и Теофраста для студентов, которые не могли читать по-гречески. Ссылаясь на эти переводы, Филельфо писал: «Греция не погибла, но переселилась в Италию, которая в прежние времена называлась Великой Грецией».14 Манетти, скорее с благодарностью, чем с точностью, подсчитал, что за восемь лет понтификата Николая было переведено больше греческих авторов, чем за все предыдущие пять веков.15

Николай любил не только внешний вид и форму, но и содержание книг; сам каллиграф, он тщательно переписывал свои переводы на пергаменте опытными писцами; листы были переплетены в малиновый бархат, закрепленный серебряными застежками. По мере того как количество его книг росло — в конечном счете до 824 латинских и 352 греческих рукописей — и они добавлялись к предыдущим папским коллекциям, возникла проблема размещения пяти тысяч томов — самого большого собрания книг в христианстве — таким образом, чтобы обеспечить их полную передачу потомкам. Строительство Ватиканской библиотеки было одной из самых заветных мечтаний Николая.

Он был не только ученым, но и строителем, и с самого начала своего понтификата он решил сделать Рим достойным того, чтобы возглавить весь мир. В 1450 году наступил юбилейный год; ожидалось сто тысяч гостей; они не должны были найти в Риме ветхие руины; престиж церкви и папства требовал, чтобы цитадель христианства предстала перед паломниками с «благородными зданиями, сочетающими вкус и красоту с благородными пропорциями», которые «в огромной степени способствовали бы возвышению кафедры святого Петра»; так Николай на смертном одре апологетически объяснил свою цель. Он восстановил стены и ворота города, отремонтировал акведук Acqua Vergine и поручил художнику соорудить декоративный фонтан в его устье. Он поручил Леону Баттисте Альберти спроектировать дворцы, общественные площади и просторные проспекты, защищенные от солнца и дождя портиками с аркадами. По его приказу были вымощены многие улицы, обновлены мосты, отремонтирован замок Сант-Анджело. Он ссужал деньгами именитых горожан, чтобы помочь им построить дворцы, которые бы стали украшением Рима. По его приказу Бернардо Росселлино отреставрировал Санта-Мария-Маджоре, Сан-Джованни-Латерано, Сан-Паоло и Сан-Лоренцо фуори ле мура за стенами и сорок церквей, которые Григорий I определил как станции креста.16 Он разработал величественные планы нового Ватиканского дворца, который вместе с садами должен был занимать весь Ватиканский холм и вмещать папу и его сотрудников, кардиналов и административные учреждения курии; он дожил до завершения строительства своих собственных покоев (позже занятых Александром VI и названных Appartamento Borgia), библиотеки (сейчас Pinacoteca Vaticana) и комнат или станций, которые позже украсил Рафаэль. Он привез Бенедетто Бонфигли из Перуджи и Андреа дель Кастаньо из Флоренции, чтобы они написали фрески — ныне утраченные — на стенах Ватикана; он убедил стареющего Фра Анджелико вернуться в Рим и написать в собственной капелле Папы истории святого Стефана и святого Лаврентия. Он планировал снести старую и разрушающуюся базилику Святого Петра и воздвигнуть над гробницей апостола самую величественную церковь в мире; за осуществление этой дерзкой цели взялся Юлий II.