Уильям Дюрант – Возрождение (страница 101)

Среди этих неверных поступков он оставался верен письму. Та же чувствительность к красоте, которая испортила его нравы, очаровала его природой, восхитила путешествиями и сформировала его стиль, пока он не стал одним из самых увлекательных писателей и красноречивых ораторов пятнадцатого века. Он писал, почти всегда на латыни, почти все виды сочинений — беллетристику, поэзию, эпиграммы, диалоги, эссе, истории, путевые очерки, географию, комментарии, мемуары, комедии; и всегда с живостью и изяществом, которые соперничали с самой живой прозой Петрарки. Он мог составить государственный документ, подготовить или сымпровизировать обращение, с убедительной тонкостью и пленительной беглостью; характерно для эпохи, что Эней Сильвий, начав почти с нуля, вознес себя к папству на острие своего пера. Его стихи не отличались глубиной или достоинством, но они были достаточно гладкими, чтобы он получил корону поэта из рук любезного Фридриха III (1442). Его эссе обладали легкомысленным шармом, который скрывал отсутствие у их автора убеждений и принципов. Он мог переходить от рассуждений о «Бедах придворной жизни» («как реки текут к морю, так пороки текут ко дворам»26), к трактату «О природе и уходе за лошадьми». Еще одним признаком времени было то, что в его длинном письме об образовании, адресованном королю Ладисласу Богемскому, но предназначенном для публикации, цитировались, за одним исключением, только языческие авторы и примеры, подчеркивалась слава гуманитарных наук и содержался призыв к королю готовить своих сыновей к тяготам и ответственности на войне; «серьезные дела решаются не законами, а оружием».27 Его путевые заметки — лучшие в своем роде в литературе эпохи Возрождения. Он с жадным интересом описывал не только города и сельские пейзажи, но и промышленность, продукты, политические условия, конституции, нравы и мораль; со времен Петрарки ни один итальянец не писал с такой любовью о сельской местности. Он был единственным итальянцем за многие столетия, который любил Германию; у него было доброе слово для шумных бюргеров, которые наполняли воздух песнями, а себя — пивом, вместо того чтобы убивать друг друга на улицах. Он называл себя varia videndi cupidus, жаждущим увидеть самые разные вещи;28 и одно из его частых изречений гласило: «Скупец никогда не бывает доволен своими деньгами, а мудрец — своими знаниями».29 Обратившись к истории, он написал краткие биографии знаменитых современников (De viris claris), жизнь Фридриха III, рассказ о гуситских войнах и набросок всеобщей истории. Он задумал большую «Всеобщую историю и географию», продолжал работать над ней во время своего понтификата и завершил раздел об Азии, который с интересом прочитал Колумб.30 Будучи папой, он изо дня в день писал Commentarii, или мемуары, в которых излагал историю своего правления до последней болезни. «Он читал и диктовал до полуночи, лежа в постели, — говорит его современник Платина, — и не спал более пяти или шести часов».31 Он извинялся за то, что отдавал папское время литературному творчеству: «Наше время не было отнято от наших обязанностей; мы отдали писанию часы, полагающиеся для сна; мы лишили старость отдыха, чтобы передать потомству все, что мы знаем, чтобы быть памятным».32

Рис. 31 — Джованни Беллини: Мадонна дельи Альберетти; Академия, Венеция PAGE 300

Рис. 32 — Джиованни Беллини: Портрет дожа Леонардо Лоредано; Национальная галерея, Лондон PAGE 300

Рис. 33 — GIORGIONE: Спящая Венера; Художественная галерея, Дрезден PAGE 305

Рис. 34 — ЖИВОПИСЬ: Концерт Шампетр; Лувр, Париж PAGE 305

Рис. 35 — Тициан: «Сакральная и профанная любовь»; Галерея Боргезе, Рим PAGE 308

Рис. 36 — Тициан: Венера и Адонис; Метрополитен-музей, Нью-Йорк PAGE 310

Рис. 37 — ВИТТОРЕ КАРПАЧЧИО: Сон Святой Урсулы; Академия, Венеция PAGE 302

Рис. 38 — Тициан: Успение Богородицы; Фрари, Венеция PAGE 310

Рис. 39 — Корреджио: Святые Иоанн и Августин; со спандрела в церкви Сан Джованни Евангелиста, Парма PAGE 329

Рис. 40 — Корреджио: Мистический брак Святой Екатерины; Художественный институт, Детройт PAGE 328

Рис. 41 — Пармиджанино: Мадонна делла Роза; Картинная галерея, Дрезден PAGE 332

Рис. 42 — Майолика из Фаэнцы; слева и справа — бутылки для уксуса, в центре — ваза, из Урбино, середина XVI века PAGE 338

Рис. 43 — Рафаэль: Жемчужная Мадонна; Прадо, Мадрид PAGE 462. Библиотека, столичный музей искусств

Рис. 44 — Рафаэль: Портрет папы Юлия II; дворец Питти, Флоренция PAGE 441

Рис. 45 — Микеланджело Буонарроти: Пьета; Собор Святого Петра, Рим PAGE 466

Рис. 46 — Микеланджело Буонарро: Сотворение Адама, потолок; Сикстинская капелла, Рим PAGE 474

В 1445 году император отправил Энея Сильвия посланником к папе. Тот, сто раз писавший против Евгения, принес свои извинения так красноречиво, что любезный понтифик с готовностью простил его; и с того дня душа Энея принадлежала Евгению. Он стал священником (1446), а в сорок один год примирился с целомудрием; отныне он вел образцовую жизнь. Он сохранил Фридриху верность папству и умелой, а иногда и неумной дипломатией восстановил верность немецких курфюрстов и прелатов апостольскому престолу. Посещение Рима и Сиены пробудило в нем любовь к Италии; постепенно он ослабил свои связи с Фридрихом и присоединился (1455) к папскому двору. Он всегда хотел вернуться к волнениям и политике своей родины; в Риме он был бы в самом центре событий; кто мог сказать, что в суматохе и неразберихе событий он не станет папой? В 1449 году он стал епископом Сиены, а в 1456 году — кардиналом Пикколомини.

Когда пришло время выбирать преемника Каликста, итальянцы в конклаве, чтобы не допустить избрания французского кардинала д'Эстутевиля, отдали свои голоса Пикколомини. Итальянские кардиналы были полны решимости сохранить папство и Священную коллегию итальянскими не только по своим личным причинам, но и из-за страха, что папа-неитальянец может снова нарушить христианство, отдав предпочтение своей стране или отняв папство у Италии. Никто не возлагал на Энея грехов его молодости; веселый кардинал Родриго Борджиа отдал за него решающий голос; большинство считало, что кардинал Пикколомини, хотя и недавно облаченный в красное, обладает качествами человека с большим опытом, успешного дипломата, хорошо осведомленного о беспокойной Германии, и ученого, чья образованность повысит блеск папства.

Ему было уже пятьдесят три года, и жизнь, полная приключений, настолько подорвала его здоровье, что он казался уже стариком. Во время путешествия из Голландии в Шотландию (1435) он столкнулся с пугающе бурным морем — путь из Слюйса в Данбар занял двенадцать дней — и поклялся, если спасется, дойти босиком до ближайшей святыни Девы Марии. Это оказалось в Уайткерке, в десяти милях отсюда. Он сдержал свой обет, прошел все расстояние босиком по снегу и льду, заболел подагрой и тяжело страдал от нее до конца жизни. К 1458 году у него были камни в почках и хронический кашель. Его глаза были запавшими, лицо бледным; временами, говорит Платина, «никто не мог сказать, что он жив, кроме как по его голосу».33 Будучи Папой, он жил просто и экономно; его домашние расходы в Ватикане были самыми низкими за всю историю. Когда ему позволяли обязанности, он удалялся в сельский пригород, где «развлекался не как папа, а как честный скромный деревенский житель»;34 Иногда он проводил консистории или принимал послов под тенистыми деревьями, в оливковой роще, у прохладного источника или ручья. Он называл себя, придираясь к своему имени, — silvarum amator, любитель леса.

Как папа он получил свое имя от повторяющейся фразы Вергилия — pius Aeneas. Если мы можем, по обычаю, не совсем правильно перевести это прилагательное, он соответствовал ему: он был благочестив, верен своим обязанностям, благожелателен и снисходителен, умерен и мягок, и завоевал расположение даже циников Рима. Он перерос чувственность своей юности и в моральном плане был образцовым папой. Он не пытался скрыть ни своих ранних похождений, ни своей пропаганды на соборах против папства, но издал буллу об отречении (1463), смиренно прося Бога и Церковь простить его ошибки и грехи. Гуманисты, ожидавшие щедрого покровительства от папы-гуманиста, были разочарованы, обнаружив, что, хотя он наслаждался их обществом и дал нескольким из них места в курии, он не раздавал щедрых гонораров, а берег папские средства для крестового похода против турок. В минуты досуга он продолжал оставаться гуманистом: внимательно изучал древние руины и запретил их дальнейшее разрушение; амнистировал жителей Арпино за то, что там родился Цицерон; заказал новый перевод Гомера и нанял в свой секретариат Платину и Бьондо. Он привлек Мино да Фьезоле для резьбы, а Филиппино Липпи — для росписи в римских церквях. Он потакал своему тщеславию, построив по проектам Бернардо Росселлино собор и дворец Пикколомини в своем родном Корсиньяно, который он переименовал в Пьенцу в честь себя. Он гордился своим происхождением, как бедный дворянин, и был слишком предан своим друзьям и родственникам для блага Церкви; Ватикан превратился в улей Пикколомини.

Два замечательных ученых украсили его понтификат. Флавио Бьондо, папский секретарь со времен Николая V, был символом христианского Возрождения: он любил античность и провел половину своей жизни, описывая ее историю и реликвии, но он никогда не переставал быть набожным, ортодоксальным и практикующим христианином. Пий ценил его как гида и друга и пользовался его компанией во время экскурсий по римским останкам; ведь Бьондо написал энциклопедию в трех частях — «Рома инстаурата», «Рома триумфанс» и «Италия иллюстрата», — в которой описаны топография, история, учреждения, законы, религия, нравы и искусства древней Италии. Еще более грандиозной была его «Historiarum ab inclinatione Romanorum», огромный «Упадок и падение Римской империи с 476 по 1250 год» — первая критическая история Средних веков. Бьондо не был стилистом, но он был разборчивым историком; благодаря его работе легенды, которые итальянские города лелеяли о своем троянском или подобном причудливом происхождении, угасли. Затея была слишком амбициозной даже для семидесятипятилетнего Бьондо; к моменту его смерти (1463) она так и осталась незавершенной, но для последующих историков она послужила примером добросовестной учености.