Уильям Дюрант – Возрождение (страница 51)
Несмотря на это, его образованность сделала его самым востребованным ученым эпохи. В 1453 году папа Николай V, принимая его в Ватикане, подарил ему кошелек в 500 дукатов (12 500 долларов); Альфонсо I в Неаполе короновал его как поэта-лауреата и посвятил в рыцари; герцог Борсо принимал его в Ферраре, маркес Лодовико Гонзага в Мантуе, диктатор Сиджизмондо Малатеста в Римини. Когда смерть Франческо Сфорца и последовавший за ней хаос сделали его положение в Милане небезопасным, он без труда получил должность в Римском университете. Но папский казначей задерживал платежи, и Филельфо вернулся в Милан. Тем не менее он жаждал закончить свои дни рядом с Лоренцо Медичи, чтобы стать одним из тех, кто окружал внука человека, которого он назначил на смерть. Лоренцо простил его и предложил ему кафедру греческой литературы во Флоренции. Филельфо был настолько беден, что миланское правительство вынуждено было одолжить ему денег на поездку. Ему удалось добраться до Флоренции, но он умер от дизентерии через две недели после прибытия, в возрасте восьмидесяти трех лет (1481). Его карьера — одна из ста, которые, взятые вместе, передают уникальный аромат итальянского Возрождения, в котором ученость могла быть страстью, а литература — войной.
VII. ИСКУССТВО
Деспотизм был благом для итальянского искусства. Дюжина правителей соревновалась в поисках архитекторов, скульпторов и живописцев для украшения своих столиц и своей памяти; и в этом соперничестве они тратили такие суммы, которые демократия редко жалеет на красоту и которые никогда не были бы доступны для искусства, если бы доходы от человеческого труда и гения были разделены по справедливости. В результате в Италии эпохи Возрождения появилось искусство, отличающееся придворным размахом и аристократическим вкусом, но слишком часто ограниченное по форме и тематике потребностями светских властителей или церковных властей. Самое благородное искусство — это то, которое из труда и вклада множества людей создает для них общий дар и славу; такими были готические соборы и храмы классической Греции и Рима.
Каждый критик осуждает миланский дуомо как изобилие орнаментов, путающих структурные линии; но жители Милана на протяжении пяти веков с любовью собирались в его прохладной необъятности и даже в этот сомневающийся день лелеют его как свое коллективное достижение и гордость. Джангалеаццо Висконти начал его строительство (1386) и спланировал его с размахом, подобающим столице объединенной Италии его мечты; 40 000 человек должны были найти в нем место, чтобы поклоняться Богу и восхищаться Джаном. Предание рассказывает, что в то время миланские женщины страдали от таинственной болезни во время беременности, и многие из их детей умирали в младенчестве; сам Джан оплакивал трех сыновей, которые мучительно рождались и все вскоре умерли; и он посвятил великую святыню как приношение Mariae nascenti, «Марии в ее рождении», молясь, чтобы у него был наследник, и чтобы матери Милана могли родить здоровое потомство. Он вызвал архитекторов из Франции и Германии, а также из Италии; северяне диктовали готический стиль, итальянцы изобиловали орнаментами; гармония стиля и формы померкла в конфликте советов и двух столетий задержки; настроение и вкус мира менялись в процессе, и те, кто закончил строительство, уже не чувствовали себя так, как те, кто его начал. Когда Джангалеаццо умер (1402), были построены только стены; затем работа затянулась из-за нехватки средств. Лодовико пригласил Браманте, Леонардо и других, чтобы спроектировать купол, который должен был привести гордую пустыню пинаклов к некоему венчающему единству; их идеи были отвергнуты; наконец (1490) Джованни Антонио Амадео был отвлечен от своих трудов над Чертозой ди Павия и получил полное руководство всем соборным предприятием. Он и большинство его помощников были скорее скульпторами, чем архитекторами; они не могли смириться с тем, что какая-либо поверхность должна остаться без резьбы или украшений. На эту работу он потратил последние тридцать лет своей жизни (1490–1522); несмотря на это, купол был закончен только в 1759 году, а фасад, начатый в 1616 году, был завершен только после того, как Наполеон сделал это завершение императорским приказом (1809).
Во времена Лодовико это была вторая по величине церковь в мире, занимавшая 120 000 квадратных футов; сегодня она уступает по размерам собору Святого Петра и Севильскому собору; но она по-прежнему гордится своей длиной и шириной (486 на 289 футов), высотой в 354 фута от земли до головы Богородицы на шпиле купола, 135 пинаклями, которые рассыпают ее славу, и 2300 статуями, которые украшают пинакли, колонны, стены и крышу. Все это — даже крыша — было построено из белого мрамора, кропотливо доставленного из дюжины каменоломен в Италии. Фасад слишком низок для своей ширины, но при этом скрывает изысканный купол. Нужно быть в воздухе, чтобы увидеть этот лабиринт молящихся сталагмитов, поднимающихся из земли; или снова и снова обходить вокруг огромного дольмена, среди множества контрфорсов, чтобы ощутить экстравагантное величие массы; или пройти по узким и кишащим улицам города и внезапно выйти на огромную открытую площадь Пьяцца-дель-Дуомо, чтобы увидеть все великолепие фасада и шпиля, превращающего солнце Италии в сияние камня; Или пройти вместе с народом через порталы в какой-нибудь святой день, и пусть все эти пространства, колонны, капители, арки, своды, статуи, алтари и цветные стекла передадут без слов тайну веры, надежды и обожания.
Как кафедральный собор является памятником Джангалеаццо Висконти, а Чертоза в Павии — святыней Лодовико и Беатриче, так и Оспедале Маджоре, или Большой госпиталь, — простой и величественный памятник Франческо Сфорца. Чтобы оформить его в манере, «достойной герцогского владения и столь великого и прославленного города», Сфорца привез из Флоренции (1456) Антонио Аверулино, известного как Филарете, который выбрал для него величественную форму ломбардского романского стиля. Браманте, вероятный архитектор внутреннего двора или кортиле, обратил его к двойному ярусу круглых арок, каждый ярус которых был увенчан элегантным карнизом. Большой госпиталь оставался одной из главных достопримечательностей Милана, пока Вторая мировая война не оставила большую его часть в руинах.
По мнению Лодовико и его двора, верховным художником в Милане был не Леонардо, а Браманте, поскольку Леонардо открыл своему времени лишь часть себя. Донато д'Аньоло родился в Кастель-Дуранте близ Урбино и начал свою карьеру как живописец, получив прозвище Браманте, означающее человека, охваченного ненасытными желаниями. Он отправился в Мантую, чтобы учиться у Мантеньи; он научился достаточно, чтобы написать несколько посредственных фресок и великолепный портрет математика Луки Пачоли. Возможно, в Мантуе он познакомился с Леоном Баттистой Альберти, который проектировал церковь Сант-Андреа; в любом случае повторяющиеся эксперименты с перспективой привели Браманте от живописи к архитектуре. В 1472 году он был в Милане, изучая собор с интенсивностью человека, решившегося на великие дела. Около 1476 года он получил шанс проявить свои способности, спроектировав церковь Санта-Мария вокруг маленькой церкви Сан-Сатиро. В этом скромном шедевре он показал свой особый архитектурный стиль — полукруглые апсиды и ризницы, восьмиугольные купола и круглые купола, увенчанные изящными карнизами, и все это теснилось друг на друге в увлекательном ансамбле. Не имея места для апсиды, Браманте, резвясь с перспективой, расписал стену за алтарем изображением апсиды, сходящиеся линии которой создают полную иллюзию пространственной глубины. К церкви Санта-Мария-делле-Грацие он добавил апсиду, купол и прекрасные портики клуатра, которые стали еще одной жертвой Второй мировой войны. После падения Лодовико Браманте отправился на юг, готовый разрушить и перестроить Рим.
Скульпторы при дворе Лодовико не были такими гигантами, как Донателло и Микеланджело, но они вырезали для Чертозы, собора и дворцов сотню фигур с завораживающим изяществом. Горбуна Кристофоро Солари (il Gobbo) будут помнить до тех пор, пока сохранится его гробница Лодовико и Беатриче. Джан Кристофоро Романо покорил все сердца своими мягкими манерами и прекрасным пением; он был главным скульптором в Чертозе, но после смерти Беатриче поддался годичному настоянию и уехал в Мантую. Там он вырезал для Изабеллы прелестный дверной проем ее кабинета в Парадизо и высек ее изображение в одном из лучших медальонов эпохи Возрождения. Затем он переехал в Урбино, чтобы работать для герцогини Элизабетты Гонзага, и стал ведущей фигурой в «Придворном» Кастильоне. Величайшим миланским резчиком по медальонам был Кристофоро Фоппа по прозвищу Карадоссо, который вырезал сверкающие драгоценные камни, которые носила Беатриче, и заслужил зависть Челлини.
За поколение до появления Леонардо в Милане были хорошие художники. Винченцо Фоппа, родившийся в Брешии и получивший образование в Падуе, работал в основном в Милане; его фрески в Сант-Эусторджо были знамениты в свое время, а его «Мученичество святого Себастьяна» до сих пор украшает стену в Кастелло. Его последователь Амброджо Боргоньоне оставил нам более приятное наследие: Мадонны в галереях Брера и Амброзиана в Милане, в Турине и Берлине, все в чистых традициях теплого благочестия; восхитительный портрет Джангалеаццо Сфорца в детстве в коллекции Уоллеса в Лондоне; и в церкви Инкороната в Лоди — Благовещение, которое является одним из самых удачных воплощений этой сложной темы. Амброджио де Предис был придворным художником Лодовико, когда туда прибыл Леонардо; кажется, он приложил руку к «Деве со скал» Леонардо; возможно, он написал пленительного ангела-музыканта в Лондонской Национальной галерее; но его лучшими реликвиями являются два портрета, хранящиеся сейчас в Амброзиане: один — очень серьезного молодого человека, личность которого неизвестна;* другой — молодой женщины, которую сейчас принято отождествлять с родной дочерью Лодовико — Бьянкой. Редко кому из художников удавалось уловить противоречивое очарование девушки, невинно скромной и в то же время гордо сознающей свою простую красоту.