Уильям Дюрант – Возрождение (страница 160)

Все эти инструменты пока были подчинены голосу, и великие виртуозы Ренессанса были певцами. Но во время крещения Альфонсо Феррарского в 1476 году мы слышим о празднике во дворце Скифанойя, на котором был дан концерт с участием сотни трубачей, волынщиков и бубноводов. В XVI веке синьория Флоренции наняла постоянный оркестр музыкантов, одним из которых был Челлини. В этот период стали проводиться концертные выступления на нескольких инструментах, но они по-прежнему были рассчитаны на аристократов. С другой стороны, сольные инструментальные выступления были почти фанатично популярны. Люди ходили в церковь не всегда для того, чтобы помолиться, а чтобы послушать великого органиста вроде Скварчалупи или Орканьи. Когда Пьетро Боно играл на лютне при дворе Борсо в Ферраре, души слушателей, как нам говорят, улетали из этого мира в другой.110 Великие исполнители были счастливыми любимцами своего времени, которые не просили славы у потомков, но получили всю известность перед смертью.

Музыкальная теория отставала от практики на целое поколение: исполнители вводили новшества, профессора их осуждали, потом обсуждали, потом утверждали. Тем временем принципы полифонии, контрапункта и фуги были сформулированы для более удобного обучения и передачи. Главной музыкальной особенностью эпохи Возрождения была не теория и даже не технические достижения, а растущая секуляризация музыки. В шестнадцатом веке уже не религиозная музыка была источником достижений и экспериментов; это была музыка мадригала и суда. Наряду с философией и литературой, отражая языческий аспект искусства Ренессанса и расслабление нравов, музыка Италии XVI века вырвалась из-под церковного контроля и искала вдохновения в поэзии любви; старый конфликт между религией и сексом на время разрешился в триумфе Эроса. Царствование Девы закончилось, началось господство женщины. Но и при том, и при другом правлении музыка была служанкой королевы.

XI. ПЕРСПЕКТИВА

Действительно ли нравы Италии эпохи Возрождения были хуже, чем нравы других стран и времен? Сравнивать трудно, поскольку все свидетельства — это выборка. Век Алкивиада в Афинах демонстрировал много аморальности эпохи Возрождения в сексуальных отношениях и политическом сутяжничестве; там тоже практиковались аборты в больших масштабах и культивировались эрудированные куртизанки; там тоже одновременно раскрепощались интеллект и инстинкты; и, предвосхищая Макиавелли, софисты вроде Фрасибула в «Республике» Платона нападали на мораль как на слабость. Возможно (поскольку в этих вопросах мы ограничены смутными впечатлениями), в классической Греции было меньше частного насилия, чем в Италии эпохи Возрождения, и немного меньше коррупции в религии и политике. В течение целого века римской истории — от Цезаря до Нерона — мы находим большую коррупцию в правительстве и худшее разрушение брака, чем в эпоху Возрождения; но даже в эту эпоху в римском характере оставалось много стоических добродетелей; Цезарь, со всеми его амбивалентными способностями к взяточничеству и любви, все еще был величайшим генералом в нации генералов.

Индивидуализм эпохи Возрождения был еще одной стороной ее интеллектуальной живости, но в морали и политике он не идет ни в какое сравнение с общинным духом Средневековья. Политический обман, предательство и преступления, вероятно, были столь же распространены во Франции, Германии и Англии в XIV и XV веках, как и в Италии, но у этих стран хватило мудрости не создавать Макиавелли, чтобы излагать и разоблачать принципы своего государственного устройства. К северу от Альп нравы, а не мораль, были грубее, чем под ними, за исключением небольшого класса во Франции, примером которого служили шевалье Баярд и Гастон де Фуа — они все еще сохраняли лучшие стороны рыцарства. При равных возможностях французы были столь же искусны в прелюбодеянии, как и итальянцы; обратите внимание, с какой готовностью они приняли сифилис; обратите внимание на сексуальное побоище в баснях; подсчитайте двадцать четыре любовницы герцога Филиппа Бургундского, Аньес Сорель и Дианы де Пуатье французских королей; прочитайте Брантома.

Германия и Англия в XIV и XV веках были слишком бедны, чтобы соперничать с Италией в безнравственности. Поэтому путешественники из этих стран были поражены распущенностью итальянской жизни. Лютер, посетивший Италию в 1511 году, пришел к выводу, что «если ад и существует, то Рим построен на нем; и это я слышал в самом Риме».111 Всем известно потрясенное суждение Роджера Ашама, английского ученого, посетившего Италию около 1550 года:

Однажды я сам был в Италии, но, слава Богу, пробыл там всего девять дней; и все же за это короткое время я увидел в одном городе больше свободы грешить, чем когда-либо слышал в нашем благородном городе Лондоне за девять лет. Я увидел, что там так же свободно грешить, не только без всякого наказания, но и без чьей-либо отметки, как свободно в лондонском городе выбирать без всякой вины, носить ли человеку туфли или пантоколь.112

И он цитирует устоявшуюся пословицу: Inglese Italianato è un diavolo incarnato: «Англичанин-итальянец — это воплощенный дьявол».

Мы знаем о развращенности Италии лучше, чем о развращенности трансальпийской Европы, потому что мы больше знаем об Италии и потому что итальянские миряне не прилагали особых усилий, чтобы скрыть свою безнравственность, и иногда писали книги в ее защиту. Однако Макиавелли, написавший такую книгу, считал Италию «более развращенной, чем все остальные страны; далее идут французы и испанцы»;113 При этом он восхищался немцами и швейцарцами, как все еще обладающими многими мужественными добродетелями Древнего Рима. Мы можем с уверенностью заключить, что Италия была более безнравственной, потому что она была богаче, слабее в управлении и господстве закона и дальше продвинулась в том интеллектуальном развитии, которое обычно способствует моральному освобождению.

Итальянцы предприняли несколько похвальных усилий, чтобы обуздать разврат. Самыми тщетными из этих попыток были правила о ростовщичестве, которые почти в каждом штате запрещали экстравагантность и нескромность в одежде; тщеславие мужчин и женщин с коварным упорством преодолевало периодически проявляемое усердие закона. Папы проповедовали против безнравственности, но в некоторых случаях были подхвачены потоком; их попытки реформировать злоупотребления в Церкви сводились на нет инертностью или корыстными интересами духовенства; они сами редко были такими злыми, какими их когда-то рисовала страстная история, но они больше заботились о восстановлении политической власти папства, чем о восстановлении моральной целостности Церкви. «В наше развращенное время, — говорил Гиччардини, — доброта понтифика заслуживает одобрения, если она не превосходит порочность других людей».114 Доблестные попытки реформ предпринимали великие проповедники того времени, такие как святой Бернардино из Сиены, Роберто да Лечче, Сан Джованни да Капистрано и Савонарола. Их проповеди и их слушатели были частью колорита и характера эпохи. Они обличали порок с яркими подробностями, что способствовало их популярности; они убеждали феодалов отказаться от мести и жить в мире; они побуждали правительства освободить несостоятельных должников и позволить изгнанникам вернуться домой; они возвращали закоренелых грешников к давно заброшенным таинствам.

Даже эти могущественные проповедники не справились с задачей. Инстинкты, сформировавшиеся за сто тысяч лет охоты и дикости, вновь пробились сквозь треснувшую оболочку морали, потерявшей поддержку религиозной веры, авторитета и установленного закона. Великая церковь, которая когда-то управляла королями, больше не могла управлять и очищать себя. Уничтожение политической свободы в каждом государстве притупляло гражданское чувство, которое давало право и облагораживало средневековые коммуны; там, где раньше были граждане, теперь были только индивиды. Отстраненные от управления и пресыщенные богатством, люди предались погоне за удовольствиями, а иноземные вторжения застали их врасплох в объятиях сирен. Города-государства на протяжении двух столетий направляли свои силы, хитрость и вероломство друг против друга; теперь им было невозможно объединиться против общего врага. Проповедники вроде Савонаролы, получив отпор на все мольбы о реформах, призывали небесный суд на Италию и предсказывали гибель Рима и распад Церкви.115 Франция, Испания и Германия, уставшие посылать дань для финансирования войн папских государств и роскоши итальянской жизни, с изумлением и завистью смотрели на полуостров, столь лишенный воли и силы, столь привлекательный по красоте и богатству. Хищные птицы собрались, чтобы полакомиться Италией.

Рис. 47 — Рафаэль и Джулио РОМАНО: Преображение; Галерея Боргезе, Рим PAGE 514

Рис. 48 — Микеланджело Буонарроти: гробница Лоренцо Медичи; новая сакристия, Сан-Лоренцо, Флоренция PAGE 641

Рис. 49 — Тициан: Портрет Аретино; Галерея Фрик, Нью-Йорк PAGE 659

Рис. 50 — Тициан: Портрет Папы Павла III; Музей, Неаполь PAGE 662

Рис. 51 — Тициан: Портрет Папы Павла III; Музей, Неаполь PAGE 662

Рис. 52 — Тициан: Венера Урбинская; дворец Питти, Флоренция PAGE 662