Уильям Дюрант – Возрождение (страница 150)

За все это пришлось заплатить. Блестящее раскрепощение разума ослабило сверхъестественные санкции морали, и не нашлось других, способных эффективно их заменить. Результатом стало такое отречение от запретов, такое освобождение импульсов и желаний, такая роскошь безнравственности, какой история не знала со времен софистов, разрушивших мифы, освободивших разум и ослабивших мораль Древней Греции.

ГЛАВА XX. Освобождение от морали 1300–1534 гг.

I. ИСТОЧНИКИ И ФОРМЫ БЕЗНРАВСТВЕННОСТИ

Нигде предрассудки историка не могут ввести его в заблуждение так сильно, как при попытке определить моральный уровень эпохи — если только речь не идет о родственном исследовании упадка религиозной веры. В любом случае драматическое исключение бросится ему в глаза и отвратит его от неучтенного среднего уровня. Его видение будет еще более размытым, если он подойдет к проблеме с тезисом, который нужно доказать — например, что религиозные сомнения приводят к моральному упадку. Да и сами записи неоднозначны и способны, в зависимости от избирательности, доказать практически все. Можно подчеркнуть произведения Аретино, автобиографию Челлини, переписку Макиавелли и Веттори, чтобы передать запах распада; можно процитировать письма Изабеллы и Беатриче д'Эсте, Элизабетты Гонзага и Алессандры Строцци, чтобы нарисовать картину сестринской нежности и идеальной семейной жизни. Читателю придется быть начеку.

Нравственный упадок, сопровождавший интеллектуальное возвышение эпохи Возрождения, был обусловлен многими факторами. Вероятно, основным фактором был рост богатства, обусловленный стратегическим положением Италии на торговых путях между Западной Европой и Востоком, а также потоком десятин и аннатов, поступавших в Рим из тысячи христианских общин. Грех становился все более распространенным, поскольку на его покрытие выделялось все больше средств. Распространение богатства ослабило аскетический идеал: мужчины и женщины стали возмущаться этикой, которая была рождена бедностью и страхом, а теперь противоречила и их побуждениям, и их средствам. Они с растущим сочувствием слушали мнение Эпикура о том, что жизнью нужно наслаждаться и что все удовольствия должны считаться невиновными, пока не будет доказана их вина. Женские чары одержали победу над запретами теологии.

Пожалуй, наряду с богатством главным источником безнравственности была политическая неустроенность того времени. Раздоры группировок, частые войны, приток иностранных наемников, а затем и вторжение в Италию иностранных армий, не признававших никаких моральных ограничений на итальянской земле, неоднократное разрушение сельского хозяйства и торговли из-за бедствий войны, уничтожение свободы деспотами, заменившими мирную законность самодержавной силой: все это приводило в беспорядок жизнь Италии и раскалывало «пирог обычая», обычно сохраняющий нравственность. Люди оказались без опоры в море насилия. Ни государство, ни церковь, казалось, не могли защитить их; они защищали себя как могли, оружием или ремеслом; беззаконие стало законом. Деспоты, поставленные над законом и преданные короткой, но волнующей жизни, предавались любым удовольствиям, и их примеру последовало денежное меньшинство.

Оценивая роль религиозного неверия в высвобождении природной безнравственности человечества, мы должны начать с различения скептицизма немногих с буквами и упорного благочестия многих. Просвещение — дело меньшинств, а освобождение — дело индивидуальное; умы не освобождаются массово. Несколько скептиков могли протестовать против ложных реликвий, фальшивых чудес и индульгенций, предлагающих векселя за деньги; но народ принимал их с благоговением и надеждой. В 1462 году ученый папа Пий II и несколько кардиналов вышли на Мильвийский мост, чтобы встретить голову апостола Андрея, прибывшую из Греции; а ученый кардинал Бессарион произнес торжественную речь, когда драгоценная фигура была помещена в собор Святого Петра. Люди совершали паломничество в Лорето и Ассизи, стекались в Рим в юбилейные годы, совершали крестные ходы от церкви к церкви и поднимались на коленях по Scala Santa, которая, как им говорили, была той самой лестницей, по которой Христос поднялся на трибуну Пилата. Сильные мира сего могли смеяться над всем этим, пока их здоровье было в порядке, но редко какой итальянец эпохи Возрождения не просил о таинствах на смертном одре. Вителлоццо Вителли, грубый кондотьер, сражавшийся с Александром VI и Цезарем Борджиа, умолял гонца отправиться в Рим и добиться для него папского отпущения грехов, прежде чем подручный Цезаря затянет петлю на его шее. Женщины особенно поклонялись Марии; почти в каждой деревне была ее чудотворная икона; теперь (ок. 1524 г.) Розарий стал любимой формой молитвы. В каждом приличном доме было распятие и святая картина или две; перед одной или несколькими из них во многих домах горела лампада. Деревенские площади и городские улицы могли быть украшены статуей Иисуса или Богородицы, помещенной в отдельный табернакль или нишу в стене. Праздники религиозного календаря отмечались с пышностью и великолепием, которые давали людям захватывающие перерывы в их труде; и каждое десятилетие или около того коронация папы предлагала процессии и игры, которые антикварам напомнили зрелища Древнего Рима. Никогда религия не была так прекрасна, как когда художники эпохи Возрождения размещали и вырезали ее святыни, рисовали ее героев и легенды, а драма, музыка, поэзия и благовония присоединялись к красочному, ароматному, роскошному поклонению Богу.

Но это лишь одна сторона слишком разнообразной и противоречивой картины, чтобы ее можно было описать вкратце. В городах многие церкви тогда, как и сейчас, оставались относительно пустыми для людей.1 Что касается сельской местности, то послушайте, как архиепископ Антонино из Флоренции описывает крестьян своей епархии около 1430 года:

В самих церквях они иногда танцуют, прыгают и поют вместе с женщинами. В святые дни они тратят мало времени на богослужение или слушание всей мессы, но больше на игры, таверны или пререкания у дверей церкви. Они хулят Бога и Его святых при малейшем поводе. Они полны лжи и клятвопреступления; им не совестно за блуд и еще более тяжкие грехи. Очень многие из них не исповедуются даже раз в год; гораздо меньше тех, кто принимает причастие….. Они мало делают для того, чтобы наставлять свои семьи в духе верующих людей. Они используют чары для себя и своих животных. О Боге или здоровье своих душ они не думают вовсе….. Их приходские священники, заботясь не о вверенном им стаде, а только о его шерсти и молоке, не наставляют их ни через проповедь и исповедь, ни через частные наставления, но ходят в той же ошибке, что и их стадо, следуя их развращенным путям.2

На основании существования и естественной смерти таких людей, как Помпонацци и Макиавелли, мы можем сделать обоснованный вывод, что значительная часть образованных слоев населения Италии 1500 года утратила веру в католическое христианство; и мы можем с большей долей вероятности предположить, что даже среди безграмотных религия утратила часть своей силы контролировать моральную жизнь. Все большая часть населения переставала верить в божественное происхождение морального кодекса. Как только заповеди стали казаться рукотворными и лишились сверхъестественных санкций небес и ада, кодекс потерял свои ужасы и действенность. Табус отпал, и его место занял расчет целесообразности. Чувство греха, мрак вины ослабли; совесть осталась сравнительно свободной, и каждый человек делал то, что казалось ему удобным, даже если не было традиционно правильным. Люди больше не хотели быть хорошими, а хотели быть сильными; многие частные лица задолго до Макиавелли присвоили себе те привилегии силы и мошенничества — принцип цели, оправдывающий средства, — которые он уступил правителям государств; возможно, его этика была послесловием тех нравов, которые он видел вокруг себя. Платина приписывает Пию II замечание о том, что «даже если бы христианская вера не была подтверждена чудесами, ее следовало бы принять из-за ее нравственности».3 Но люди не рассуждали так философски. Они говорили просто: если нет ни ада, ни рая, то мы должны наслаждаться жизнью здесь и можем потакать своим аппетитам, не опасаясь наказания после смерти. Заменить утраченные сверхъестественные санкции могло только сильное и разумное общественное мнение; но ни духовенство, ни гуманисты, ни университеты не справились с этой задачей.

Гуманисты были столь же морально развращены, как и духовенство, которое они критиковали. Были и блестящие исключения, ученые, которые находили порядочность совместимой с интеллектуальным освобождением — Амброджио Траверсари, Витторино да Фельтре, Марсилио Фичино, Альдус Мануций….. Но впечатляюще большое меньшинство людей, воскресивших греческую и римскую литературу, жили как язычники, никогда не слышавшие о христианстве. Их мобильность дерацинировала их; они переезжали из города в город в поисках лавров и гонораров и не пускали корней в стабильности. Они любили деньги, как любой ростовщик и его жена. Они тщеславились своим гением, своим доходом, своими чертами лица, своей одеждой. Они были грубы в речи, неблагородны и немилостивы в спорах, неверны в дружбе и преходящи в любви. Ариосто, как мы уже отмечали, не решился доверить своего сына воспитателю-гуманисту, опасаясь морального заражения; вероятно, он счел излишним запрещать мальчику читать «Орландо фуриозо», приправленный мелодичной непристойностью. Валла, Поджо, Беккаделли, Филельфо в своей свободной жизни подытожили одну из основных проблем этики и цивилизации: должен ли моральный кодекс, чтобы эффективно функционировать, иметь сверхъестественные санкции — веру в другую жизнь или в божественное происхождение морального кодекса?