Уильям Дюрант – Возрождение (страница 152)

III. СЕКСУАЛЬНАЯ МОРАЛЬ

Переходя к светской морали и начиная с отношений полов, мы должны сразу же напомнить, что мужчина по своей природе полигамен и что только самые сильные моральные санкции, полезная степень бедности и тяжелого труда, а также непрерывный надзор жены могут склонить его к моногамии. Нельзя сказать, что прелюбодеяние было менее популярно в Средние века, чем в эпоху Возрождения. И как в Средневековье адюльтер сдерживался рыцарством, так и в эпоху Возрождения он смягчался идеализацией утонченности и духовного очарования образованной женщины. Большее равенство полов в образовании и социальном положении сделало возможным новое интеллектуальное товарищество между мужчинами и женщинами. В Мантуе, Милане, Урбино, Ферраре и Неаполе жизнь украшали и будоражили привлекательные и культурные женщины.

Девушек из хороших семей держали в относительном уединении от мужчин, не принадлежащих к их собственному дому. Их старательно наставляли в преимуществах добрачного целомудрия, иногда с таким успехом, что мы слышим о молодой женщине, утопившейся после изнасилования. Она, несомненно, была исключительной, так как один епископ предложил воздвигнуть ей статую.21 В римских катакомбах молодая девушка задушила себя, чтобы избежать соблазна; ее тело с триумфом пронесли по улицам Рима с лавровым венцом на голове.22 Тем не менее, добрачных приключений должно было быть немало, иначе трудно было бы объяснить необычайное количество бастардов, которое можно было найти в любом городе Италии эпохи Возрождения. Не иметь бастардов было отличием; иметь их не было серьезным позором; мужчина, женившись, обычно уговаривал жену позволить незаконнорожденному отпрыску войти в семью и воспитываться вместе с ее собственными детьми. Быть бастардом не было большой проблемой; социальное клеймо было почти незначительным; легитимацию можно было получить, смазав церковную руку. При отсутствии законных и компетентных наследников внебрачные сыновья могли наследовать поместье, даже трон, как Ферранте I наследовал Альфонсу I в Неаполе и как Леонелло д'Эсте наследовал Никколо III в Ферраре. Когда Пий II приехал в Феррару в 1459 году, его приняли семь принцев, все незаконнорожденные.23 Соперничество бастардов с законными сыновьями было богатым источником насилия в эпоху Возрождения. Половина новелл посвящена соблазнам; и обычно такие истории женщины читали или слушали, лишь на мгновение опустив глаза. Роберт, епископ Аквинский, ближе к концу XV века назвал нравы молодых людей в своей епархии откровенно развращенными; они объясняли ему, что блуд — не грех, что целомудрие — старомодное табу, а девственность — на исходе.24 Даже у кровосмешения были свои почитатели.

Что касается гомосексуальности, то она стала почти обязательной частью греческого возрождения. Гуманисты писали о нем с некой ученостью, а Ариосто судил, что все они пристрастились к нему. Полициана, Филиппо Строцци и дневникового писателя Санудо вполне обоснованно подозревали в этом;25 Микеланджело, Юлий II и Климент VII были обвинены в этом менее убедительно; Сан-Бернардино нашел в Неаполе так много этого вещества, что пригрозил городу судьбой Содома и Гоморры26.26 Аретино описывал это отклонение как весьма популярное в Риме,27 А сам он, перебиваясь от одной любовницы к другой, просил герцога Мантуанского прислать ему привлекательного мальчика.28 В 1455 году венецианский Совет Десяти официально отметил, «как отвратительный порок содомии умножается в этом городе»; и «чтобы отвратить гнев Божий», он назначил по два человека в каждом квартале Венеции для искоренения этой практики.29 Совет отметил, что некоторые мужчины стали носить женскую одежду, а некоторые женщины — мужскую, и назвал это «разновидностью содомии».30 В 1492 году дворянин и священник, осужденные за гомосексуальные действия, были обезглавлены на Пьяццетте, а их тела публично сожжены.31 Конечно, это были исключительные случаи, и мы не должны делать обобщений; но мы можем предположить, что гомосексуальность была более чем нормальным явлением в Италии эпохи Возрождения вплоть до Контрреформации.

То же самое можно сказать и о проституции. Согласно Инфессуре, который любил нагружать свою статистику против папского Рима, в 1490 году в Риме было 6800 зарегистрированных проституток, не считая подпольных, при населении около 90 000 человек.32 В Венеции по переписи 1509 года было зарегистрировано 11 654 проститутки при населении около 300 000 человек.33 Один предприимчивый печатник опубликовал «Каталог всех главных и самых почетных куртизанок Венеции, их имена, адреса и плату за услуги».34 На дорогах они часто посещали таверны; в городах они были любимыми гостями молодых клинков и пылких художников. Челлини рассказывает о своем ночлеге с куртизанкой как о ничего не значащем инциденте, а также описывает ужин художников, включая Джулио Романо и его самого, на котором каждый мужчина должен был привести с собой женщину с низким сопротивлением. На более высоком уровне банкир Лоренцо Строцци устроил банкет в 1519 года для четырнадцати человек, включая четырех кардиналов и трех женщин из демимонда.35

По мере роста богатства и утонченности возник спрос на куртизанок, обладавших определенным образованием и социальным обаянием; и как в Афинах Софокла гетеры поднялись, чтобы удовлетворить этот спрос, так и в Риме конца пятнадцатого века и в Венеции шестнадцатого возник класс cortigiane oneste — благородных куртизанок, — которые соперничали с лучшими дамами по одежде, манерам, культуре, даже по гебдомадальной набожности. В то время как более простые проститутки — ortigiane di candela — практиковали в борделях, эти римские гетеры жили в собственных домах, устраивали роскошные развлечения, читали и писали стихи, пели и играли музыку, вели образованные беседы; некоторые собирали картины и статуи, редкие издания и новейшие книги; некоторые содержали литературные салоны. Чтобы не отставать от гуманистов, многие из них брали классические имена — Камилла, Поликсена, Пентезилея, Фаустина, Империя, Туллия. Один скандальный остроумец в понтификат Александра VI написал серию эпиграмм, начав ее с восхваления Девы Марии или святых, а затем, не краснея, продолжил несколькими в честь выдающихся куртизанок своего времени.36 Когда одна из них, Фаустина Манчина, умерла, половина Рима оплакивала ее, и Микеланджело был одним из многих, кто написал сонеты в ее память.37

Самой известной из этих кортицианских онесте была Империя де Кугнатис. Разбогатев благодаря своему покровителю Агостино Чиги, она украсила свой дом роскошной мебелью и произведениями искусства и собрала вокруг себя множество ученых, художников, поэтов и церковников; даже благочестивый Садолето воспевал ей хвалу.38 Вероятно, именно Империю Рафаэль взял в качестве модели для Сафо из своего «Парнаса». Она умерла в расцвете своей красоты в возрасте двадцати шести лет (1511) и получила почетное погребение в церкви Сан-Грегорио, с мраморной гробницей, выгравированной в лучшем лапидарном стиле; полсотни поэтов оплакивали ее в классических элегиях.39 (Ее дочь покончила с собой, не поддавшись соблазну.40) Почти такой же известностью пользовалась Туллия д'Арагона, незаконнорожденная дочь кардинала Арагонского. Ее восхищали золотые волосы и сверкающие глаза, щедрость и небрежность в обращении с деньгами, изящество походки и очарование разговора, ее принимали в Неаполе, Риме, Флоренции и Ферраре как заезжую принцессу. Мантуанский посол в Ферраре описал ее приезд в недипломатичном письме к Изабелле д'Эсте (1537):

Я должен отметить появление среди нас нежной дамы, столь скромной в поведении, столь очаровательной в манерах, что мы не можем не считать ее чем-то божественным. Она поет экспромтом всевозможные арии и мотеты….. В Ферраре нет ни одной дамы, даже Виттория Колонна, герцогиня Пескары, которая могла бы сравниться с Туллией».41

Моретто да Брешиа написал ее завораживающий портрет, на котором она выглядит невинной, как начинающая монахиня. Она ошиблась, пережив свое очарование; она умерла в жалкой хижине у Тибра, а за все ее имущество на аукционе выручили дюжину крон (150 долларов?). Но при всей своей бедности она до последнего хранила лютню и клавесин. Она оставила также книгу «О бесконечности совершенной любви».42

Несомненно, это название отражает ренессансную моду говорить и писать о платонической любви. Если женщина не могла прелюбодействовать, она могла, по крайней мере, позволить себе пробудить в мужчине поэтическую галантность, которая делала ее объектом стихов, любезностей и посвящений. Посвящения трубадуров, «Новая жизнь» Данте и рассуждения Платона о духовной любви породили в некоторых кругах тонкое чувство обожания женщины — как правило, чужой жены. Большинство людей не обращали внимания на эту идею, предпочитая любовь в откровенно чувственной форме; они могли писать сонеты, но их целью было соитие; и едва ли один раз из ста случаев, несмотря на романистов, они женились на объекте своей любви.

Ведь брак — это дело собственности, а собственность нельзя ставить в зависимость от мимолетных капризов физического желания. Обручения устраивались на семейных советах, и большинство молодых людей принимали назначенных им суженых без бурного протеста. Девочек можно было обручать в возрасте трех лет, хотя брак должен был быть отложен до двенадцати. В пятнадцатом веке дочь, не вышедшая замуж в пятнадцать лет, считалась позором семьи; в шестнадцатом веке позорный возраст был перенесен на семнадцать лет, чтобы дать время для получения высшего образования.43 Мужчин, которые пользовались всеми привилегиями и возможностями промискуитета, можно было заманить в брак только невестами, приносящими солидное приданое. Во времена Савонаролы было много пригодных для брака девушек, которые из-за отсутствия приданого не могли найти себе мужа. Флоренция учредила своего рода государственную страховку приданого — Monte delle fanciulle, или фонд девиц, — из которого выдавались доли на замужество девушкам, платившим небольшие ежегодные взносы.44 В Сиене было так много холостяков, что законы вынуждены были налагать на них юридические ограничения; в Лукке указ 1454 года лишал права занимать государственные должности всех неженатых мужчин в возрасте от двадцати до пятидесяти лет. «Времена не благоприятствуют браку», — писала Алессандра Строцци в 1455 году.45 Рафаэль написал полсотни мадонн, но не хотел брать жену; и это было единственное, в чем Микеланджело был с ним согласен. Сами свадьбы обходились в огромные суммы; Леонардо Бруни жаловался, что его matrimonium растратил его patrimonium.46 Короли и королевы, принцы и принцессы тратили на свадьбу по полмиллиона долларов, в то время как в народе свирепствовал голод.47 Когда Альфонсо Великолепный женился в Неаполе, он накрыл на берегу залива столы для 30 000 пирующих. Еще прекраснее был прием, который Урбино устроил герцогу Гвидобальдо, когда тот привез из Мантуи свою невесту Элизабетту Гонзага: на склоне холма стояли дамы города, красиво одетые; перед ними их дети несли оливковые ветви; конные хористы в изящном строю пели кантату, сочиненную по этому случаю; а особенно красивая матрона, изображая богиню, предлагала новой герцогине преданность и привязанность народа.48