Уильям Дюрант – Возрождение (страница 123)
Он предпочитал рисовать, а не писать, что является разновидностью рисования. Его отец скорбел о таком предпочтении, но в конце концов уступил и отдал тринадцатилетнего Михаила в ученики Доменико Гирландайо, самому популярному в то время живописцу Флоренции. По договору юноша должен был оставаться у Доменико три года, «чтобы научиться искусству живописи»; в первый год он должен был получать шесть флоринов, во второй — восемь, в третий — десять, а также, предположительно, кров и пищу. Мальчик дополнял наставления Гирландайо тем, что, бродя по Флоренции, не закрывал глаза и во всем видел предмет для искусства. «Так, — сообщает его друг Кондиви, — он часто посещал рыбный рынок и изучал форму и оттенки плавников рыб, цвет их глаз, и так по каждой детали, принадлежащей им; все эти детали он с величайшим усердием воспроизводил в своих картинах».24
Он проучился у Гирландайо неполный год, когда природа и случай обратили его к скульптуре. Как и многие другие студенты, он имел свободный доступ к садам, в которых Медичи разместили свои коллекции античной скульптуры и архитектуры. Должно быть, он копировал некоторые из этих мраморов с особым интересом и мастерством, потому что, когда Лоренцо, желая создать во Флоренции школу скульптуры, попросил Гирландайо прислать ему несколько перспективных учеников в этом направлении, Доменико дал ему Франческо Граначчи и Микеланджело Буонарроти. Отец мальчика не решался позволить ему перейти от одного искусства к другому; он боялся, что его сын будет заниматься резкой по камню; и действительно, некоторое время Микель так и делал, вытесывая мрамор для Лаврентьевской библиотеки. Но вскоре мальчик стал высекать статуи. Всему миру известна история мраморного фавна Михаэля: как он вырезал из куска мрамора фигуру старого фавна; как Лоренцо, проходя мимо, заметил, что у такого старого фавна вряд ли был бы такой полный набор зубов; и как Михаэль одним ударом исправил ошибку, выбив зуб из верхней челюсти. Довольный продуктами и способностями мальчика, Лоренцо взял его в свой дом и стал относиться к нему как к сыну. В течение двух лет (1490–2) молодой художник жил в Палаццо Медичи, регулярно ел за одним столом с Лоренцо, Полицианом, Пико, Фичино и Пульчи, слышал самые просвещенные разговоры о политике, литературе, философии и искусстве. Лоренцо отвел ему хорошую комнату и выделял на личные расходы пять дукатов ($62,50?) в месяц. Все произведения искусства, которые мог создать Майкл, оставались в его собственности, и он мог распоряжаться ими по своему усмотрению.
Эти годы во дворце Медичи могли бы стать периодом приятного роста, если бы не Пьетро Торриджано. Однажды Пьетро обиделся на шутки Михаила и (так он рассказывал Челлини), «сжав кулак, я нанес ему такой удар по носу, что почувствовал, как кость и хрящ, словно печенье, проваливаются под моими костяшками; и эту мою метку он унесет с собой в могилу».25 Так и случилось: Микеланджело в течение следующих семидесяти четырех лет демонстрировал нос, сломанный у переносицы. Это не смягчило его нрава.
В те же годы Савонарола проповедовал свое пламенное евангелие пуританских реформ. Микеланджело часто ходил слушать его и никогда не забывал ни этих проповедей, ни холодного трепета, который пробегал по его юношеской крови, когда гневный клич настоятеля, возвещавший о гибели развращенной Италии, пронзал тишину переполненного собора. Когда Савонарола умер, в Микеланджело осталось что-то от его духа: ужас перед окружающим моральным разложением, яростное негодование по поводу деспотизма, мрачное предчувствие гибели. Эти воспоминания и страхи участвовали в формировании его характера, направляли его резец и кисть; лежа на спине под потолком Сикстинской капеллы, он вспоминал Савонаролу; рисуя «Страшный суд», он воскресил его и выплеснул в веках все злословие монаха.
В 1492 году Лоренцо умер, и Михаил вернулся в отчий дом. Он продолжал заниматься скульптурой и живописью, а теперь к своему образованию добавил странный опыт. Настоятель госпиталя Санто-Спирито разрешил ему в отдельной комнате препарировать трупы. Майкл провел так много вскрытий, что его желудок взбунтовался, и некоторое время он с трудом мог принимать пищу и напитки. Но он выучил анатомию. Ему представился нелепый случай продемонстрировать свои знания, когда Пьеро Медичи попросил его вылепить гигантского снежного человека во дворе дворца. Михаил подчинился, и Пьеро уговорил его снова жить в доме Медичи (январь 1494 года).
В конце 1494 года Микеланджело, в один из своих многочисленных суматошных переездов, бежал через зимние снега Апеннин в Болонью. Одна история гласит, что о грядущем падении Пьеро его предупредил сон друга; возможно, его собственные суждения предсказали это событие; в любом случае Флоренция могла оказаться небезопасной для человека, столь благосклонного к Медичи. В Болонье он внимательно изучал рельефы Якопо делла Кверча на фасаде Сан-Петронио. Он был привлечен для завершения гробницы святого Доминика и вырезал для нее изящного коленопреклоненного ангела; затем организованные скульпторы Болоньи послали ему предупреждение, что если он, иностранец и интервент, будет продолжать брать работу из их рук, то они избавятся от него тем или иным способом из множества, открытых для инициативы Ренессанса. Тем временем Савонарола возглавил Флоренцию, и добродетель витала в воздухе. Михаил вернулся (1495).
Он нашел покровителя в лице Лоренцо ди Пьерфранческо, представителя боковой ветви Медичи. Для него он вырезал «Спящего Купидона», имевшего странную историю. Лоренцо предложил ему обработать поверхность, чтобы придать ей антикварный вид; Майкл согласился; Лоренцо отправил картину в Рим, где она была продана за тридцать дукатов торговцу, который продал ее за двести Раффаэлло Риарио, кардиналу ди Сан-Джорджио. Кардинал обнаружил обман, отослал амура обратно и вернул свои дукаты. Позже она была продана Цезарю Борджиа, который подарил ее Гвидобальдо из Урбино; Цезарь вернул ее себе при взятии города и отправил Изабелле д'Эсте, которая назвала ее «не имеющей себе равных среди произведений современности».26 Дальнейшая история этого произведения неизвестна.
При всех своих разносторонних способностях Михаилу было трудно зарабатывать на жизнь искусством в городе, где художников было почти столько же, сколько жителей. Агент Риарио пригласил его в Рим, заверив, что кардинал даст ему работу и что в Риме полно богатых покровителей. Поэтому в 1496 году Микеланджело с надеждой переехал в столицу и получил место в доме кардинала. Риарио не оказался щедрым, но банкир Якопо Галло заказал Микеланджело вырезать Вакха и Купидона. Один из них находится в Барджелло во Флоренции, другой — в Музее Виктории и Альберта в Лондоне. Вакх — неприятное изображение молодого бога вина в состоянии синюшного опьянения; голова слишком мала для тела, как и подобает топеру; но тело хорошо проработано и гладкое, с андрогинной мягкостью текстуры. Купидон — приседающий юноша, больше похожий на атлета, чем на бога любви; возможно, Микеланджело не назвал его так нелепо; как скульптура он превосходен. Здесь, почти с самого начала, художник отличил свою работу, показав фигуру в момент и в состоянии действия. Греческое предпочтение покоя в искусстве было ему чуждо, за исключением «Пьеты»; так же, как и греческое стремление к универсальности, к изображению общих типов; Микеланджело предпочитал изображать личность, воображаемую по замыслу, реалистичную в деталях. Он не подражал античности, за исключением костюмов; его работы были характерно его собственными, не ренессансными, а уникальным творением.
Самым большим произведением этого первого пребывания в Риме стала Пьета, которая сегодня является одной из главных достопримечательностей собора Святого Петра. Контракт на ее изготовление был подписан кардиналом Жаном де Вилье, французским послом при папском дворе (1498); гонорар составлял 450 дукатов (5625 долларов?); срок выполнения — один год; друг-банкир Михаила добавил свои собственные щедрые гарантии:
Я, Якопо Галло, даю слово его высокопреосвященнейшей светлости, что упомянутый Микеланджело закончит упомянутую работу в течение одного года, и что это будет прекраснейшее произведение из мрамора, которое может показать сегодняшний Рим, и что ни один мастер наших дней не сможет создать лучшего. И таким же образом… я даю слово упомянутому Микеланджело, что преосвященнейший кардинал выплатит деньги в соответствии с вышеприведенными статьями.27
В этой славной группе Девы Марии, держащей на коленях своего мертвого Сына, есть несколько недостатков: драпировка кажется чрезмерной, голова Девы Марии мала для ее тела, ее левая рука вытянута в неуместном жесте; ее лицо — лицо молодой женщины, явно моложе ее Сына. На эту последнюю жалобу Микеланджело, как сообщает Кондиви, ответил:
Разве вы не знаете, что целомудренные женщины сохраняют свою свежесть гораздо дольше, чем нецеломудренные? Насколько же дольше сохраняется она у девственницы, в чью грудь никогда не закрадывалось ни малейшего похотливого желания, которое могло бы повлиять на тело! Более того, я пойду дальше и рискну предположить, что этот незапятнанный цвет юности, помимо того, что сохраняется в ней по естественным причинам, возможно, был сотворен чудесным образом, чтобы убедить мир в девственности и вечной чистоте Матери.28