Уильям Брэдли – След разрушения (страница 3)
Илья встал и нервно зашагал по кабинету. Дождь за окном усилился, превратившись в сплошную водяную стену. Одно дело, когда речь идет о запрете литературы или ликвидации юридических лиц. Это страшно, это незаконно, но это хотя бы не лишает людей физической свободы. Однако система не остановилась на административных запретах. Она начала ломать человеческие судьбы, отправляя невинных людей за решетку на реальные, огромные сроки.
Он подошел к столу и вытащил из самого низа стопки тонкую серую папку. На ней было написано: «Дело Юрия Савельева».
Илья открыл материалы. В основе этого уголовного дела лежала так называемая «аналитическая справка», составленная неким Олегом Заевым. Этот человек, не имеющий профильного религиоведческого или лингвистического образования, еще в 2012 году написал стостраничный документ о деятельности группы последователей Ф.М. Абдуллаева «Аят — Жизнь без лекарств и болезней». Эта справка, изобилующая псевдонаучными терминами и бездоказательными обвинениями в манипуляции сознанием, стала своеобразным шаблоном. Тексты из нее кочевали из одного уголовного дела в другое, менялись только названия религиозных групп и фамилии обвиняемых.
В Новосибирске этот шаблон применили к 66-лентнему пенсионеру Юрию Савельеву, Свидетелю Иеговы. Следствие на полном серьезе утверждало, что с июля 2017 по сентябрь 2018 года пожилой мужчина совершал страшные преступления: он «организовывал религиозные собрания» у себя в квартире, «руководил чтением» и обсуждением литературы, а также проводил религиозные обряды. За то, что пенсионер читал Библию и молился с друзьями у себя дома, государственная машина, опираясь на сфабрикованные бумажки псевдоэкспертов, потребовала для него реального лишения свободы.
Илья смотрел на фотографию Савельева в материалах дела. Уставшее, изрезанное морщинами лицо, спокойный, полный достоинства взгляд. Суд приговорил его к шести годам колонии общего режима. Шесть лет колонии для старика за чтение книг. Илья перевернул страницу и нашел стенограмму последнего слова Савельева в суде. Адвокат читал эти строки, и у него перехватывало горло от бессильной ярости:
«Я родился в Советском Союзе, и с детства учили меня быть правдивым, уважать старших, почитать родителей, честно работать, вести здоровый образ жизни, — говорил в своём последнем слове Савельев. — Этому я учил своих детей. И мне стыдно, что Россия вновь устраивает позорные гонения на самых миролюбивых, добрых и законопослушных граждан своей страны».
Илья захлопнул папку. Звук удара картона о дерево прозвучал в тишине кабинета как выстрел.
Он подошел к доске на стене, где обычно выстраивал схемы защиты для сложных процессов. Сейчас доска была пуста. Илья взял черный маркер и начал писать.
Томск. Кемерово. Москва. Новосибирск. Аванесов. Осадчий. Астахова. Заев. Индуисты. Саентологи. Свидетели Иеговы.
Он отступил на шаг и посмотрел на написанное. Разные регионы, разные религии, разные суды. Но почерк был абсолютно идентичным. Везде использовалась одна и та же схема: возбуждение дела на пустом месте — привлечение ангажированного специалиста — создание псевдонаучного заключения, приписывающего мирным текстам экстремистский смысл — полное игнорирование судом доводов защиты и независимых ученых — обвинительный приговор.
Это не было цепью случайных судебных ошибок. Это не было проявлением некомпетентности отдельных следователей на местах. Некомпетентность хаотична, она совершает ошибки в разные стороны. Здесь же вектор всегда был направлен в одну точку — на уничтожение.
Илья понял страшную вещь. Правовой институт юстиции, призванный защищать истину и обеспечивать законность, был захвачен. Экспертиза в современных судах перестала быть объективным инструментом. Она мутировала, превратившись в изощренное оружие террора. С помощью этого оружия неизвестные пока Илье силы разжигали в обществе вражду, запускали маховик государственных репрессий и методично уничтожали инакомыслящих.
Судьи и прокуроры, принимающие эти откровенно ложные заключения, не могли не понимать, что они делают. Когда эксперт выдумывает цитату, которой нет в книге, а судья кладет это в основу приговора — это уже не ошибка. Это преступный сговор должностных лиц. Статьи 285, 286, 292 Уголовного кодекса — превышение полномочий, злоупотребление, служебный подлог. Вся правоохранительная система на глазах Ильи превращалась в соучастника масштабного преступления против собственных граждан.
Адвокат опустился в кресло. Иллюзия правосудия, в которую он верил столько лет, рассыпалась в прах. Законы больше не защищали. Они стали дубиной в руках тех, кто писал эти фальшивые экспертизы.
Но кто стоял за всем этим? Кто координировал действия этих псевдоученых по всей стране? Кто обеспечивал им неприкосновенность и заставлял судей закрывать глаза на очевидные подлоги? Илья смотрел на разложенные по столу дела, понимая, что перед ним лишь верхушка айсберга. Где-то в тени находился единый центр, управляющий этим процессом. И чтобы остановить этот террор, нужно было вытащить этот центр на свет.
Глава 2. Эхо трагедий
Мерцание трех больших мониторов отбрасывало холодный синеватый свет на уставшее лицо Максима. В редакции независимого интернет-издания стояла глубокая ночная тишина, нарушаемая лишь гудением системного блока и частым, ритмичным стуком пальцев по клавиатуре. На столе остывал уже четвертый за ночь эспрессо, а в пепельнице дымилась забытая сигарета. Журналист не замечал ни времени, ни усталости. Он был полностью поглощен информационным потоком, который разворачивался перед ним на экранах, словно детальная карта масштабного бедствия.
Двое суток назад небольшой провинциальный город содрогнулся от ужаса. Молодой человек, вооруженный легально приобретенным охотничьим карабином, вошел в здание переполненного торгового центра. Итог был страшен: шестеро погибших, более десятка раненых. Но Максима сейчас интересовали не столько детали самого преступления, сколько то, что начало происходить в информационном пространстве буквально в первые минуты после первых выстрелов.
Он открыл сводную таблицу, которую составлял последние несколько часов. В первой колонке значилось точное время трагедии — 14:00. Во второй колонке Максим фиксировал время выхода первых новостных сообщений. Полиция еще только оцепляла здание, спецназ еще не начал штурм, личность нападавшего оставалась неизвестной даже для оперативного штаба, но уже в 14:45 в нескольких крупных федеральных изданиях и десятках анонимных телеграм-каналов синхронно появились публикации с пугающе похожими заголовками.
«Кровавый след деструктивных сект», «Религиозные фанатики наносят удар», «Трагедия в торговом центре: влияние новых религиозных движений».
Максим выделил эти заголовки красным маркером на экране. Официальные версии о причастности неких «культов» к преступлениям были вброшены в инфополе до проведения каких-либо реальных следственных действий. Ни один журналист, соблюдающий профессиональную этику, не стал бы публиковать столь серьезные обвинения без ссылок на источники в правоохранительных органах или без подтвержденных фактов. Однако эти статьи не просто предполагали — они утверждали. Они безапелляционно назначали виновных, формируя в обществе атмосферу первобытного страха и жгучей ненависти.
Журналист откинулся на спинку кресла и потер воспаленные глаза. Он понимал, что столкнулся с классическим, но доведенным до абсолюта методом стигматизации. Навешивание отрицательных ярлыков на определенные группы людей — в данном случае на представителей религиозных меньшинств — работало безотказно. Когда общество находится в состоянии шока от бессмысленной и жестокой трагедии, критическое мышление отключается. Людям нужен понятный враг, на которого можно направить свой гнев и боль. И кто-то невидимый, обладающий колоссальным медийным ресурсом, услужливо подсовывал толпе этого врага.
Максим начал углубляться в теорию массовых коммуникаций, пытаясь понять истинные масштабы этого явления. Негативные новости и агрессивная подача информации в СМИ оказывают разрушительное криминогенное воздействие на психику общества. Это не было просто метафорой. Исследования в области психологии массового поведения, которые Максим поднимал из академических баз данных, четко указывали на так называемый «цикл дистресса».
Когда в прессе регулярно и с пугающими подробностями освещаются случаи жестоких преступлений, у населения формируется стойкое привыкание к насилию, смешанное с чувством абсолютной беззащитности. Люди, столкнувшись с ужасающим контентом, инстинктивно начинают искать больше информации, надеясь найти в ней способ защитить себя, понять логику угрозы. Но вместо успокоения они получают новые порции лексического насилия и словесной агрессии. Этот процесс не снимает неопределенность, а лишь возобновляет страх, запуская спираль острого стресса. Со временем это приводит к развитию тревожных расстройств, депрессии и повышению общего уровня социальной напряженности.
Но самое страшное заключалось в другом. Максим открыл отчет американского исследовательского центра Pew Research Center от 16 декабря 1999 года. Документ анализировал реакцию общества на трагедию в школе «Колумбайн». Цифры поражали: 68 процентов американцев заявили, что следили за этой новостью очень внимательно. Среди молодежи до 30 лет этот показатель достигал 73 процентов. Трагедия стала одной из самых пристально отслеживаемых новостей десятилетия.