Уилл Сторр – Внутренний рассказчик. Как наука о мозге помогает сочинять захватывающие истории (страница 37)
История мчит нас на американских горках контроля, и наши тела реагируют на происходящие события соответствующим образом: учащается сердцебиение, расширяются кровеносные сосуды, попеременно повышается уровень нейрохимических элементов в крови, оказывающих мощное воздействие на наше эмоциональное состояние, таких как кортизол и окситоцин. Смоделированная рассказчиком модель мира может настолько вытеснить нашу реальность, что мы пропустим свой поезд или забудем вовремя лечь спать. Психологи называют это состоянием «перемещения».
Исследования показывают, что, когда мы «перемещаемся», наши убеждения, взгляды и намерения становятся уязвимы для корректировок в соответствии с моральными нормами истории и что такие корректировки могут иметь долгосрочный эффект. «Исследование продемонстрировало, что перемещенный „путешественник“ может вернуться изменившимся, – заключили авторы метаанализа 132 работ по теории повествовательного перемещения. – Вызванная таким перемещением перемена позволяет убедить в чем-то того, кто воспринимает историю»[327].
Иногда это приводит к судьбоносным результатам. Историк Линн Хант утверждает, что рождение романа помогло ускорить появление прав человека. До XVIII века было необычно сопереживать представителю другого класса, национальности или гендера даже в мыслях. Бог создал нас такими, какие мы есть, и разговор окончен. Однако впоследствии авторы таких популярных историй, как «Памела» (1740)[328], «Кларисса» (1747–1748)[329] и «Юлия» (1761)[330], «призывали читателя вовсю отождествляться с персонажами и тем самым сопереживать им, невзирая на класс, пол и национальность»[331]. «Памела», например, представляла собой историю шестнадцатилетней служанки, подвергшейся сексуальным домогательствам со стороны хозяина. «В печали рыдала и стенала я. „Экая ты неразумная девка! – сказал он. – Разве же я причинил тебе какое зло?“ – „Да, сэр, – я молвила, – величайшее зло на свете“». Эти ранние примеры романов обладали огромной популярностью. Как написано в одном источнике того времени, «„Памелу“ можно было найти в каждом доме»[332].
На протяжении XIX века повествования о жизни рабов знакомили белых читателей с жизнью невольников в южных штатах Америки. Такие книги, как «Повествование о жизни Фредерика Дугласа, американского невольника», продавались десятками тысяч и стали мощным оружием в руках сторонников отмены рабства, в то время как бестселлер Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома», как говорят, послужил предпосылкой Гражданской войны в США. В 1960-е повесть Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича» погружала читателей в жизнь обычного заключенного одного из сталинских лагерей ГУЛАГа, вызвав потрясение у жителей коммунистического Советского Союза. В свою очередь, последователи Гитлера так боялись могущества книг, что сжигали их. То же самое делали сторонники Аугусто Пиночета и участники тамильских погромов 1981 года на Шри-Ланке[333].
Повествовательное перемещение меняет людей и таким образом меняет мир.
4.5. В чем сила историй
Мы все населяем чужеродные миры. В конечном счете каждый из нас томится в одиночестве в темнице собственного черепа, блуждая по своим неповторимым нейронным царствам, по-разному «видит» вещи вокруг и поэтому ассоциирует увиденное с разными воспоминаниями и по-разному испытывает страсть и ненависть. Мы смеемся над разными шутками, нас трогает разная музыка, мы «перемещаемся» в разные истории. Мы все находимся в поиске писателей, которые каким-то образом улавливают отдаленную мелодию терзаний нашего разума.
Если мы предпочитаем рассказчиков, чье происхождение и жизненный опыт схожи с нашими, то это потому, что в искусстве мы зачастую стремимся к той же связи, что ищем в дружбе и любви. Это совершенно естественно, если женщина предпочитает книгу, написанную женщиной, или представитель рабочего класса предпочитает близкий ему голос: такой сторителлинг всегда будет напрямую говорить с их восприятием, вызывая конкретные ассоциации.
Возьмите такое первое предложение: «Агент „Северокаролинского общества взаимного страхования жизни“ пообещал в три часа дня взлететь с крыши „Приюта милосердия“ и перенестись на противоположный берег озера Сьюпериор»[334]. Для меня, средних лет уроженца графства Кент, это вполне сносное вступление, но особого резонанса оно не вызывает – только отклик на поверхностные факты. Но читатели сходного с Тони Моррисон, автором этих строк, происхождения могут знать, что «Северокаролинское общество взаимного страхования жизни» было одной из крупнейших афроамериканских компаний в США, и к тому же основанной бывшим рабом. Моррисон также надеялась, что читатель прочувствует значение путешествия из Северной Каролины к озеру Сьюпериор, которое, как она писала, «подразумевает путь с Юга на Север – распространенное направление черной иммиграции в жизни и в тематической литературе».
Только потому, что книги о людях вроде нас самих лучше находят личный отзвук, мы не обязаны безвылазно сидеть в своих бункерах. Для того чтобы насладиться «Песнью Соломона» Тони Моррисон, не требуется неподъемный исторический или культурный багаж. Психологи изучили, как сторителлинг влияет на наше восприятие представителей «других» племен. В ходе одного исследования группе белых американцев показали ситком «Маленькая мечеть в прериях», где мусульмане изображены дружелюбными и понятными[335]. В сравнении с контрольной группой, смотревшей «Друзей», различные тесты выявили у них «более положительное отношение к арабам», причем эти изменения сохранились и через месяц, к моменту повторного тестирования.
Таким образом, истории – это и племенная пропаганда, и в то же время лекарство от нее. В романе «Убить пересмешника» Харпер Ли Аттикус Финч дает своей дочери совет. Ей «куда легче будет ладить с самыми разными людьми»[336], если она усвоит простой фокус: «нельзя по-настоящему понять человека, пока не станешь на его точку зрения… Надо влезть в его шкуру и походить в ней». Именно такую возможность дают нам истории. Таким образом они вызывают в нас сочувствие. Вряд ли можно найти лучшее лекарство от групповой ненависти, настолько естественное и соблазнительное для всех людей.
Иногда рассказчика, влезающего в чужую шкуру – человека другого гендера, расы или сексуальности, – обвиняют в своего рода воровстве: апроприации и незаслуженном извлечении выгоды из чужой культуры. Несомненно, решившийся на подобный творческий подвиг рассказчик имеет повышенные обязательства перед истиной. Но я не думаю, что он становится врагом мира, справедливости и взаимопонимания. Напротив, я опасаюсь, что это разгневанные им люди ведут к еще большему расколу между нами. Умные люди всегда будут способны сочинить убедительные доводы морали в защиту своих убеждений, но призывы оставаться строго в рамках своей группы кажутся мне не чем иным, как присущей шимпанзе ксенофобией.
Истории не должны соблюдать эти границы. Если племенное мышление – наш первородный грех, то истории – молитва. Лучшие образчики напоминают, что несмотря на все различия, мы остаемся животными одного вида.
4.6. В чем ценность историй
Истории дарят мудрость. На протяжении десятков тысяч лет истории помогали передавать жизненные уроки из поколения в поколение. Первой книгой, изменившей мое восприятие реальности, стала «История мира в 10½ главах» Джулиана Барнса. Мне было семнадцать, и я потерял голову в хаосе своего первого романа. Мы с девушкой были вместе, но мы не были счастливы. Почему? «Любовь делает вас счастливым?»[337] – мягко спросил меня на правах старшего товарища Барнс. «Нет, – продолжил он. – Любовь делает счастливой ту, кого вы любите? Нет. Благодаря любви все в жизни идет как надо? Разумеется, нет».
Проблема в том, прочитал я, что «наше сердце не сердцевидно». Мы можем воображать его в виде симметричной фигуры, две половинки которой составляют идеальное целое, но вот рассказчик Барнса возвращается из мясницкой лавки с настоящим сердцем, вырезанным у быка: «Этот увесистый, плотный, окровавленный ком походил на свирепо сжатый кулак… Вопреки моим наивным ожиданиям, сердце не желало с легкостью распадаться пополам».
Наше сердце не сердцевидно. Эти четыре слова моментально утешили меня и объяснили причину моих юношеских мук. Двадцать шесть лет спустя эти четыре слова по-прежнему ведут меня, женатого на другой, по непредсказуемым морям любви.
4.7. Чему учат истории
Истории показывают, что мы даже не представляем, насколько ошибаемся. Чтобы выявить хрупкие места наших нейронных моделей, нужно прислушаться к их зову. Когда мы отдаемся безрассудным эмоциям или обороняемся, то зачастую предаем именно те стороны нашей личности, которым требуется наиболее энергичная защита. Именно здесь наше восприятие мира наиболее искажено и уязвимо. Признать эти недостатки и исправить их – вот самая важная битва нашей жизни. Принять вызов истории и победить – значит быть героем.
4.8. Как утешают истории
Истории утешают правдой. Проклятие нашего гиперсоциального вида состоит в том, что люди вокруг пытаются контролировать нас. Поскольку каждый встречный предпринимает попытку сойтись с нами и при этом нас обойти, мы подвергаемся почти постоянным попыткам манипулирования. Окружающая нас среда соткана из недосказанностей и полуулыбок, призванных ублажить и сделать нас податливыми. Чтобы контролировать наши мысли о них, другие люди работают не покладая рук, скрывая свои грехи, неудачи и внутренние терзания. Человеческая социальность может приводить в ступор. Мы можем чувствовать себя отчужденно, не зная на то причин. Лишь в историях маски срывают по-настоящему. Проникнуть в искаженное сознание другого – значит обрести надежду, что дело не в нас одних.