Уилл Сторр – Внутренний рассказчик. Как наука о мозге помогает сочинять захватывающие истории (страница 29)
Это также препона битве за статус, в которую мы вкладываем усилия на протяжении всей нашей жизни. С точки зрения нашего подсознания, если позволить победить другому племени, это не просто понизит нас в иерархии, а полностью уничтожит ее как таковую. Мы потеряем статус полностью и безвозвратно. Такое лишение всякой возможности претендовать на желаемый статус попадает под определение, которое психологи дают унижению – «полному уничтожению личности», ведущему к мрачным и кровавым последствиям, от массовых расстрелов и до убийств чести[267]. Когда возникает ощущение, что коллективному статусу группы что-то угрожает и существует даже малейшая возможность унижения со стороны другой группы, ситуация может закончиться резней, геноцидом или крестовым походом. Подобные сценарии относительно недавно разыгрывались в таких местах, как Руанда, Советский Союз, Китай, Германия, Мьянма, в южных штатах Америки и, конечно, в заветном Иерусалиме Ездры.
В такие моменты племена прибегают к взрывной мощи историй с их моральным осуждением и битвой за статус, чтобы мобилизовать своих членов и побудить к сражению с врагом. В фильме «Рождение нации» 1915 года афроамериканцы были показаны невежественными дикарями, бросающимися на белых женщин. Трехчасовая история собрала аншлаги и привлекла в ряды Ку-клукс-клана тысячи новобранцев. В 1940 году, за год до выхода на экраны «Гражданина Кейна», фильм «Еврей Зюсс» изобразил потомков Ездры погрязшими в коррупции, а высокопоставленного еврейского финансиста Зюсса Оппенгеймера вывел насильником белокурой немецкой девушки, впоследствии повешенным в железной клетке на глазах у благодарной толпы. Сперва фильм удостоился оваций на Венецианском кинофестивале, а затем собрал аудиторию в двадцать миллионов человек и вывел на улицы Берлина толпы[268], скандирующие антисемитские лозунги: «Выкинем последних евреев из Германии!» Тот факт, что сексуальное насилие над женщинами присутствует в обоих фильмах и является формой территориального доминирования у шимпанзе, явно не случайное совпадение.
Однако подобные истории проявляют свою силу не только с помощью возмущения и унижения. Многие из них прибегают к третьей провокационной групповой эмоции[269] – отвращению. В нашем эволюционном прошлом соперничающие группы представляли опасность не только потому, что столкновения с ними могли привести к насилию. Они также могли переносить опасные болезнетворные микроорганизмы, с которыми наша иммунная система раньше не сталкивалась, а значит, не могла нас от них защитить. Близость к таким переносчикам патогенов, как фекалии или гнилая пища, естественным образом вызывает чувства отвращения и омерзения. У нашего племенного мозга, по-видимому, выработался своего рода культурный тик воспринимать чужаков схожим образом. Возможно, поэтому дети и в наши дни зажимают носы, если хотят унизить представителей не своей группы.
Племенная пропаганда извлекает выгоду из этих процессов, изображая врагов похожими на переносящих болезни вредителей вроде тараканов, крыс или вшей. В «Еврее Зюссе» представители еврейского народа показаны грязными и не соблюдающими правила гигиены; кишащими в городе, словно вредители во время чумы. Даже общеизвестные, рассчитанные на массовую аудиторию истории используют прием отвращения. Многие злодеи, например лорд Волдеморт из «Гарри Поттера», Грендель из «Беовульфа» или Кожаное лицо из «Техасской резни бензопилой», выделяются своим уродством, приводящим в действие наши нейронные сети. В «Свинтусах» Роальд Даль описывает принцип отвращения при помощи типичной для него чудесной фантазии: «Если у человека на уме гнусные мысли, то это обязательно проступит на лице. И если эти гнусные мысли посещают человека каждый день, каждую неделю и весь год напролет, его лицо становится все уродливее и уродливее, пока не станет таким отвратительным, что на него даже противно взглянуть»[270].
Именно таким образом истории выявляют и задействуют худшие черты нашего биологического вида. Мы с охотой позволяем сильно упрощенным повествованиям обманывать нас, с ликованием принимая за правду любую сказку, в которой мы играем роль добродетельных героев, а другие превращаются в шаблонных злодеев. Мы можем распознать, когда находимся в плену обмана. Если
3.10. Антигерои; эмпатия
Иногда высказывается предположение, что мы просто-напросто симпатизируем добрым персонажам. Хорошая идея, но это неправда. По наблюдению литературного критика Адама Кирша, доброта – «бесплодная почва для писателя»[271]. Если герой с самого начала предстает перед нами совершенным и бескорыстным, то рассказывать будет попросту не о чем. По мнению нарратолога Бруно Беттельгейма, вызов для рассказчика состоит не в том, чтобы пробудить моральное уважение к своему герою, а в том, чтобы вызвать к нему симпатию. В своем исследовании психологии детских сказок[272] он пишет, что «ребенок отождествляет себя с положительным героем не потому, что этот герой – добрый, а потому, что его положение не может не вызвать глубокой симпатии. Перед ребенком встает вопрос не „Хочу ли я быть хорошим?“, а „На кого я хочу быть похожим?“»
Но если Беттельгейм прав, то как можно объяснить популярность антигероев? Миллионы читателей были очарованы приключениями Гумберта Гумберта, протагониста «Лолиты» Владимира Набокова, вступившего в сексуальные отношения с двенадцатилетней девочкой. Мы же не хотим «быть похожими» на него?
Чтобы спасти свой роман от очищающего пламени, куда мы могли бы его бросить уже после прочтения первых семи страниц, Набокову подчас приходится не останавливаться ни перед чем, чтобы на подсознательном уровне манипулировать нашими племенными социальными эмоциями. Из вступления к роману, написанного доктором философии, мы сразу же узнаем, что Гумберт мертв. Затем, мы обнаруживаем, что перед своей смертью он находился в «тюрьме» в ожидании суда. Эта информация незамедлительно рассеивает облако нашего морального осуждения даже прежде, чем нам представилась возможность ощутить его. Бедолага был пойман и уже мертв. Что бы он ни совершил, племенное возмездие его уже настигло. Можно расслабиться. Наша жажда утихает. Прежде чем подошло к концу первое предложение, Набоков уже начал втихомолку сбрасывать с нас оковы, которые помешали бы насладиться тем, что ожидает нас в дальнейшем. Когда мы встречаем самого Гумберта, наше возмущение еще больше ослабевает благодаря тому, что он немедленно признается в своих проступках, называя Лолиту «своим грехом», а самого себя – «убийцей». Помогает и то, что Гумберта никак нельзя назвать отвратительным – он красив, обаятелен и хорошо сложен. Он демонстрирует мрачную иронию, описывая смерть своей матери при помощи, возможно, самой известной в литературе реплики в сторону, заключенной в скобки – «(пикник, молния)», – и когда называет мать Лолиты «слабым раствором Марлен Дитрих». Мы узнаем, что его гебефильные наклонности образовались в результате трагедии: когда ему самому было двенадцать лет, умерла его первая любовь Аннабелла – «эта девочка с наглаженными морем ногами и пламенным языком с той поры преследовала меня неотвязно – покуда наконец двадцать четыре года спустя я не рассеял наваждения, воскресив ее в другой».
Когда зрелый интерес Гумберта к девочкам возраста Аннабеллы становится очевидным, он пытается излечиться с помощью терапии и брака. Это не помогает. Момент зажигания этой истории (равно как и в случае Чарльза Фостера Кейна и короля Лира) становится неизбежным следствием искаженной модели мира героя: Гумберт встречает Лолиту и влюбляется в нее. Мы вскоре узнаём, что мать Лолиты презирает свою дочь: она не только выделяет ей «самую холодную и гадкую конуру во всем доме», но и своеобразным образом заполняет за нее личностный опросник, который попадается на глаза Гумберту. Согласно отмеченному в нем, мать Лолиты полагала, что ее ребенок «агрессивный, буйный, вялый, негативистический (подчеркнуто дважды!), недоверчивый, нетерпеливый, привередливый, пронырливый, раздражительный, угрюмый. Она не обратила никакого внимания на остальные тридцать прилагательных, среди которых были такие, как „веселый“, „покладистый“, „энергичный“ и прочее. Это было просто невыносимо!» Затем мать отправляет Лолиту в пансионат со «строгой дисциплиной» против ее воли. При помощи множества искусных и действенных приемов Набоков манипулирует нашими эмоциями, и мы уже ловим себя на мысли, что отчасти поддерживаем Гумберта.
Если Гумберту предстоит завладеть Лолитой, то мать должна ее покинуть. Значит, Гумберту придется убить ее? Набоков знает, что для читателя это было бы слишком. Сейчас наши социальные эмоции на «стороне» Гумберта, однако эту поддержку крайне легко разрушить, что определенно произошло бы, соверши он убийство. Так что, когда мать Лолиты погибает, Гумберт не оказывается напрямую причастен к ее смерти. В этом, возможно, его самом дерзком примере манипуляции Набоков подчеркивает неспособность своего героя заставить себя совершить ужасный поступок. Вместо этого ответственность автор нахально возлагает на то, что устами Гумберта зовется «длинной косматой рукой совпадения». Мать Лолиты сбивает машина.