Уилл Сторр – Внутренний рассказчик. Как наука о мозге помогает сочинять захватывающие истории (страница 27)
Приверженность Лира своей искаженной модели настолько сильна, что, когда получившие власть Регана и Гонерилья устраивают заговор с целью отобрать у короля все, он не может принять происходящее с ним. Предсказания его моделей по поводу окружающего мира проваливаются все с бо́льшим и бо́льшим треском, но Лир отрицает это, либо впадая в звериный гнев, либо просто отказываясь признавать очевидное. Когда он обнаруживает, что Гонерилья и ее муж заковали его посла в колодки, Лир буквально неспособен поверить в столь грубое оскорбление. Ему остается лишь бессвязно лепетать в ошеломлении: «Нет, нет, они не сделали бы этого… Клянусь Юпитером, нет… Они б не смели, и не могли б, и не желали б. Хуже убийства – так почтеньем пренебречь». Когда дворецкий Гонерильи обращается к Лиру как к «отцу миледи», короля переполняет ярость: «Вы – собачий ублюдок, вы – холуй, вы пащенок!» – и он бьет слугу.
Когда происходящее вокруг уже становится невозможно отрицать, внутренняя модель реальности Лира разваливается на части. Вся его сущность рушится. Его теория управления заключалась в том, что для успешного управления окружением достаточно отдавать приказы. И это была не просто глупая фантазия, от которой он мог бы с легкостью отказаться, осознав ее ошибочность. Это убеждение сформировало саму структуру его восприятия. Этот мир казался ему настоящим. Он видел подтверждение своей правоты повсюду, отрицал любые противоречия и не оставлял от них камня на камне. Так уж работает наш мозг. Драматизм и правдивость пьесы берутся из этого тонкого понимания психологии. Мы не можем просто так отбросить наши ошибочные представления о реальности, словно пару плохо сидящих ботинок. Требуются сокрушительные доказательства, чтобы убедить нас в том, что с нашей «реальностью» что-то не в порядке. Когда мы наконец осознаём, что происходит, то вместе с ложными убеждениями вдребезги разлетаемся и мы сами. Именно это происходит во многих из самых успешных известных нам историй.
В середине пьесы Лир окончательно сломлен, и возникает ощущение, будто вся планета охвачена пламенем. Словно истекающий кровью вожак шимпанзе, безжалостно свергнутый шайкой молодых собратьев, посреди катастрофической бури он обращается к небу в гневном порыве: «Вот стою я: больной, несчастный, презренный старик… Нет, не заплачу: причин для слез немало, но пусть сердце в груди на части разобьется раньше, чем я заплачу». Он, воплощение порочной власти, низвергнут на самое дно. Лир совершил ошибку, забыв, что в человеческом обществе статус нужно заслужить.
Шекспир хорошо знал, какие психологические мучения может причинить подобная потеря статуса. Унижение – самая опасная из их форм. В «Юлии Цезаре» Кассий организует заговор с целью убить римского правителя, когда-то бывшего ему другом. Его ненависть берет начало в случае из детства, когда поспорившие Кассий и Цезарь попытались переплыть Тибр. Но в этот «бурный день»[252] Цезарь потерпел неудачу[253]. Он был вынужден молить Кассия о спасении его жизни. Этот героический пример затратного сигнализирования рождает в мозгу Кассия модель мира, в рамках которой он всегда будет превосходить Цезаря. Но затем они взрослеют, и этот отчаявшийся промокший мальчишка «богом стал, и жалкий Кассий должен сгибаться перед ним, когда небрежно ему кивнуть угодно головой». Гнев, вызванный несправедливостью этого унижения, доводит Кассия до убийства.
Под унижением психологи понимают лишение всякой возможности претендовать на желаемый статус[254]. Жестокое унижение может означать «полное уничтожение личности». Считается, что это нездоровое состояние связано с худшими формами поведения, в которых только может быть замечен человеческий вид, включая серийные убийства, убийства чести и геноцид. В историях унизительный опыт зачастую является причиной порочного поведения антагонистов, будь то кровожадный Кассий или коварная Эми Эллиот-Данн, героиня «Исчезнувшей», которая «слышала, будто наяву, новую сплетню из тех, что распространяются с огромной скоростью: „Удивительная Эми“ низложена до уровня тех „женщин, чьи личности сотканы из множества жалких обыденных мелочей“ и о которых люди думают „бедная дурочка“».
Поскольку унижение является настолько адским наказанием, мы с восторгом наблюдаем, как ему подвергаются злодеи. Из-за того что мы привыкли жить в племени и мыслить соответствующим образом, настоящим унижение становится лишь в том случае, если наши соплеменники тоже осведомлены о нем. По словам профессора Уильяма Флеша, «мы можем ненавидеть злодея, но наша ненависть бессмысленна. Мы хотим, чтобы люди вокруг него увидели, кто там под маской»[255].
3.9. Истории как племенная пропаганда
Вавилон, 587 год до нашей эры[256]. Четыре тысячи знатных мужчин и женщин высланы из Иерусалима царем Навуходоносором II. Они выдержали тяготы долгого путешествия, пока наконец не нашли приют в древнем городе Ниппуре. Но иудеи никогда не забывали родной дом. В изгнании они решили не терять традиции своего народа: моральные устои, ритуалы, язык, уклад, кухню и образ жизни. Для этого им было необходимо сохранить свои истории.
Поскольку большинство этих историй существовали только в устном виде, иудейские писцы начали записывать их на свитках. И тут произошло нечто удивительное. Разрозненные обрывки древних мифов и сказок слились воедино. Писцы объединили их в одну законченную историю, пронизанную причинно-следственной связью. Эта история начиналась с сотворения мира и первых людей, Адама и Евы, и простиралась до взятия Иерусалима и далее.
Удивительным образом история побудила племя изгнанников к действию. Как и все племенные истории, она наделила их способностью функционировать как единое целое. Выступив в роли образца предписанного поведения, она позволила им отделиться от остальных племен, прочертив психологическую границу между ними и «другими». Этот образец служил и регламентирующим документом, ссылаясь на который они могли контролировать поведение друг друга и тем самым поддерживать племя в работоспособном состоянии. Однако влияние истории этим не ограничилось. Она стала их героическим нарративом о мире, в котором они были богоизбранным народом, чьей родиной по праву являлся Иерусалим. Это наполняло жизни изгнанников осмысленностью, чувством предназначения и своей правоты.
Через 71 год после изгнания у иудеев наконец появилась возможность вернуться на родину своих прадедов. Под предводительством книжника по имени Ездра они отправились в эпическое путешествие, намереваясь вернуться в славный город, о котором слышали только в легендах. Добравшись наконец до своей цели, они ужаснулись. Потомки тех их предков, что обладали низким положением в обществе и сумели избежать депортации, были грязными, неотесанными и жили вместе с другими племенами. Они не придерживались племенных законов, касающихся чистоты, пищи, богослужения или шаббата. В полуразрушенном Иерусалиме царил полный хаос.
Для Ездры угасание племенных традиций было катастрофой. Он отправился в храм, в котором, по их верованиям, обитал Яхве, бог его племени, и рухнул наземь, воя от отчаяния, ярости из-за предательства. Вокруг собралась толпа. Ездра накинулся на них. Да, они нанесли Яхве страшное оскорбление. Они этого и не отрицали. Но что теперь делать? Ездра знал, что ему предстоит каким-то образом сплотить своих людей, пробудить в них ту самую племенную энергию, благодаря которой изгнанники выживали плечом к плечу еще в Вавилоне. Существовал лишь один способ добиться этого – бросить в бой невероятную силу истории их происхождения.
Для Ездры возвели деревянный помост на площади и разослали весть о том, что грядет нечто важное. Собралась толпа. Ездра в окружении двенадцати помощников торжественно развернул свитки, на которых было записано их великое племенное повествование. «Они немедленно поклонились до земли, как сделали бы в присутствии своего божества или его представителя в храме», – пишет профессор английской литературы Мартин Пукнер[257]. Происходило нечто небывалое, что навсегда изменит мир. Эти свитки и содержащиеся в них истории рассматривались, как будто они сами по себе являлись священными. Так зародилась религия. «Публичное чтение Ездры породило иудаизм в известном нам виде».
Возможно, этот случай стал первым, когда написанная история была приравнена к святыне, но подобные предания связывали человеческие племена на протяжении десятков тысяч лет. Во времена охотников и собирателей сказительство жило у костра при свете звезд. Моралистические истории об охоте и подвигах членов племени, полные взлетов и падений, рассказывались вновь и вновь, со временем становясь все более волшебными и загадочными, в конце концов принимая облик сакральных мифов. Подобные истории описывали природу героического поведения. Определенные персонажи восхвалялись и наделялись высоким статусом в награду за совершение поступков, одобряемых племенем. Подлое или трусливое поведение вызывало моральное осуждение, сопровождаемое настойчивым желанием увидеть, как нарушители будут наказаны, что и происходило в безмерно счастливых концовках. Таким образом, истории транслировали ценности племени. Они рассказывали слушателям, как именно им надлежит себя вести, если они хотят сойтись с другими и обойти их в конкретной группе. В некотором смысле истории