Уилл Сторр – Внутренний рассказчик. Как наука о мозге помогает сочинять захватывающие истории (страница 24)
А сколько мы можем узнать из этого коротенького разговора между стареющим коммивояжером Вилли Ломеном и его женой Линдой из «Смерти коммивояжера» Артура Миллера?
3.6. Истоки главного вопроса; социальные эмоции; герои и злодеи; моральное осуждение
По ходу развития нашего жизненного сюжета мы сражаемся не только с необузданными, непредсказуемыми и нерадивыми версиями нашей личности. Мы также пытаемся сопротивляться мощнейшим импульсам, обусловленным ходом эволюции и живущим глубоко внутри нас. Выпустить их на свободу – значит переместиться на десятки тысяч лет назад, в то время, когда наш вид научился рассказывать истории. Наградой за это путешествие станет раскрытие древних, но крайне важных секретов сюжетосложения, не в последнюю очередь касающихся происхождения и предназначения главного вопроса.
Фильмы и романы приносят нам удовольствие, равно как и создают напряжение, повергают в шок, причиняют душевную боль, приводят в трепет, погружают в ожидание и вызывают удовлетворение. Эти переживания уходят корнями в далекое прошлое. Эмоции, которые мы испытываем под влиянием историй, отнюдь не случайны. В ходе эволюции люди выработали определенные реакции на рассказы о героизме и злодействе, поскольку это способствовало успешному выживанию, что было особенно важно, когда мы жили в племенах охотников и собирателей.
Более 95 % всего нашего существования[208] на Земле мы прожили в подобных племенах, и бо́льшая часть находящихся в нашем распоряжении нейронных конструкций была выстроена тогда же. В сегодняшнем XXI веке, веке скорости, информации и высоких технологий, мы всё еще мыслим как люди каменного века[209]. Как бы ни была мощна наша культура, она способна лишь приглушить, но не трансформировать или нейтрализовать глубоко укоренившиеся в нас первобытные импульсы. Откуда бы мы ни были родом – с запада, востока, севера или юга, – в нашем подсознании все еще бушуют ледяные ветра плейстоцена, влияющие едва ли не на все аспекты нашей современной жизни, начиная с нравственных убеждений и заканчивая расстановкой мебели. Одно исследование установило, что мы предпочитаем размещать кровати как можно дальше от входа в спальню[210] и ложимся на них таким образом, чтобы дверь была хорошо видна, словно по-прежнему спим в пещерах и опасаемся появления ночных хищников. Мы рефлекторно подготовлены к отражению любой угрозы[211], как когда-то во времена странствий по саваннам: если кто-нибудь подкрадывается к нам и пытается напугать, наше тело автоматически реагирует так, будто нас атаковало хищное животное. По всему миру людей привлекают открытые пространства[212], лужайки и деревья с кронами как у тех, под которыми прогуливались их предки. Ценности каменного века не покинули и наших историй.
Многие психологи настаивают, что развитие человеческого языка в первую очередь было связано с потребностью обмениваться историями друг о друге, тем самым подтверждая могущество мозга-рассказчика[213]. Как бы неправдоподобно это ни звучало, определенная логика здесь есть. Люди жили крупными племенами до 150 членов[214], проживавших день за днем на большой территории[215], вероятно, в группах от пяти до десяти семей. Для поддержания работоспособности племени было крайне важно, чтобы его члены сотрудничали между собой – делились, помогали, работали вместе – и ставили нужды других выше своих собственных. Само собой, это было непросто. Люди есть
При помощи самой ранней и зажигательной формы сторителлинга. Сплетен. Люди пристально следили за поведением остальных и всё подмечали друг за другом. Когда их истории касались людей, следующих правилам группы и ставящих во главу общественные интересы, слушатели испытывали прилив позитивных эмоций и хвалили подобное поведение. Напротив, сплетни о тех, кто из своего эгоизма нарушал правила, вызывали моральное осуждение. Такие истории побуждали к действию, а именно к наказанию – провинившихся могли пристыдить или высмеять, применить против них насилие или вообще изгнать из племени, что было равнозначно смертному приговору.
Тем самым истории поддерживали работоспособность и взаимодействие внутри племени. От них зависело наше выживание. Наш мозг работает схожим образом и сегодня. Сплетничество является повсеместно распространенной формой человеческого поведения[216]; две трети всего нашего общения посвящены социальным вопросам. Психолог Сьюзен Энгел вспоминает, что, когда она была маленькой, в гости к ее матери отведать лакомой черной икры и обменяться еще более лакомыми сплетнями заходил писатель Трумен Капоте («С возраста четырех лет и до того, как я стала подростком, я засиживалась на диване рядом, но не ради еды, а с жадностью вслушиваясь в каждую историю о друзьях и соседях, которую Трумен и моя мама обсуждали за ланчем»[217]). Энгел посвятила часть своей карьеры изучению естественного возникновения сплетен в детском возрасте и обнаружила, что, начиная с четырех лет, дети собирают информацию об истории своей семьи, слушая разговоры родителей[218]. В этом же возрасте «у них самих тоже зарождаются способности к сплетничеству»[219].
Увлеченность поведением других людей роднит детские сплетни с теми, что распространяли в племенах наши древние предки. Десятилетний школьник рассказал исследователям об однокласснике, который «точил карандаш, хотя ему было сказано этого не делать. Так что он точил его под партой. А еще, когда не разрешают читать, он просто кладет книгу на колени и постоянно смотрит туда». Такое бунтарское поведение принесло несчастному мальчику обидное прозвище Книжный червь.
Сплетни нужны, чтобы рассказывать нам, что в действительности представляют собой другие люди. Большинство из сплетен касается нарушения этических правил[220], установленных в группе. Такие истории поощряют поведение в интересах коллектива, при необходимости вызывая в нас моральное осуждение, побуждающее нас выступить против «персонажей» сплетни или, напротив, в их защиту. Нам приносят удовольствие книги и затягивают фильмы, потому что они пробуждают и эксплуатируют заложенные в нас с древних времен социальные эмоции. «Истории возникли благодаря нашей глубокой вовлеченности в общественный надзор», – пишет психолог Брайан Бойд[221]. Они «сосредотачивают наше внимание на социальной информации», будь то в форме сплетен, сценариев или книг, обыкновенно посвященных «утрированным формам поведения, которое мы естественным образом отслеживаем». Когда персонаж поступает бескорыстно и ставит общественные интересы выше личных, мы испытываем глубинное первобытное желание, чтобы его героизм не остался незамеченным, был оценен по достоинству и даже воспет. Когда действиями персонажа руководит корысть и он ставит личные интересы выше общественных, мы со страшной силой вожделеем, чтобы он был наказан. Поскольку мы не можем запрыгнуть в экран телевизора и придушить злодеев собственными руками, наш первобытный порыв к действию принуждает нас перелистывать страницу за страницей или продолжать смотреть на экран до того момента, покуда наши племенные потребности не будут удовлетворены.
Нам присуще считать бескорыстное поведение героизмом, а эгоистические поступки – злом. Бескорыстие принято считать универсальной основой всей человеческой нравственности. Этнографический анализ этических принципов 60 групп населения по всему миру выявил, что следующие правила распространены повсеместно: плати добром за добро, будь смелым, помогай близким, уважай власть, люби свою семью, будь честным и никогда не кради[222]. Все это, по сути, разные способы сказать «не ставь собственные корыстные интересы выше интересов племени».
Даже еще не заговорившие младенцы выражают одобрение, наблюдая бескорыстное поведение[223]. Исследователи продемонстрировали младенцам возрастом от шести до десяти месяцев незамысловатую кукольную постановку, в которой добрый квадрат помогает кругу забраться на вершину холма, а плохой треугольник, напротив, пытается столкнуть его вниз. Затем детям предложили поиграть с куклами, и почти каждый ребенок выбрал для этой цели самоотверженный квадрат. По словам психолога Пола Блума, это были «подлинные социальные суждения малышей»[224].
Наши истории отражают повсеместность подобной нравственной оси: бескорыстность-корысть. Литературоведы обнаружили схожие мотивы во многих мифах и произведениях художественной литературы. Исследователь мифологии Джозеф Кэмпбелл описывает ключевое испытание героя[225] как необходимость бескорыстно «отдавать себя более высокой цели… Когда мы перестаем думать только о себе и о нашем собственном существовании, мы переживаем настоящую героическую трансформацию сознания». В то же время нарратолог Кристофер Букер утверждает, что «„темные силы“ в историях олицетворяют силу эго, которая ярче всего выражена в архетипе „монстра“… Это неполноценное существо обладает огромной силой и озабочено преследованием только собственных интересов за счет любых окружающих его людей»[226].