Уилл Сторр – Внутренний рассказчик. Как наука о мозге помогает сочинять захватывающие истории (страница 14)

В большинстве лучших современных художественных произведений мы смотрим на объекты и события с уникальной точки зрения персонажа, а не взглядом божьего ока. Ровно как и в жизни, всё, что встречается на пути героев, является не элементом объективной реальности, а частью их контролируемой нейронной галлюцинации, которая, сколько бы правдоподобной ни казалась, существует только у них в сознании и по определению в чем-то не соответствует истине. Когда дело касается художественной литературы, не будет преувеличением сказать, что любое описание действительности является описанием персонажа.

В пронизывающем эпизоде романа «Другая страна» Джеймс Болдуин рассказывает, как Руфус Скотт, афроамериканец, обреченный на выживание в Америке 1950-х годов, заходит в джаз-клуб в Гарлеме. Болдуин так описывает игру саксофониста на сцене, что мы получаем ничуть не меньше сведений о Скотте, его мире и безуспешных попытках в нем разобраться, чем о музыканте, которого он слушает:

Он стоял, широко расставив ноги, изо всей силы дул в инструмент, отчего его и без того выпуклая грудь выпирала еще больше, юношеское тело – лет двадцать с небольшим – содрогалось под одеждой. Саксофон надрывался: Ты любишь меня? Любишь? И снова: Ты любишь меня? Любишь меня? Руфус слышал всё время один и тот же вопрос, одну и ту же бесконечно повторяемую в разных вариациях музыкальную фразу, в нее юноша вкладывал всю душу. …но вопрос от этого не переставал быть менее реальным и менее мучительным: его заставляло выкрикивать короткое прошлое юноши. Когда-то давно, неведомо где – может, в сточной канаве; может, в уличной драке; или в сырой комнате, на жестком от спермы одеяле; затягиваясь марихуаной; или всаживая иглу; а может, в пропахнувшем мочой подвале, где-нибудь на окраине; словом, неважно где, но он получил урок, от которого не мог оправиться по сей день. Ты любишь меня? Любишь меня? Любишь?[138]

2.4. Культура и персонаж; западные истории против восточных

Особенности культуры являются еще одной причиной, по которой персонажи в литературе и люди в реальной жизни обретают свое отличительное несовершенство. Культуру зачастую понимают слишком поверхностно – опера, литература, мода, – но на самом деле культура глубоко и основательно встроена в нашу модель мира. Она формирует часть того нейронного механизма, что создает для нас галлюцинацию реальности. Культура искажает и сужает наше восприятие, оказывает на нас мощное влияние, навязывая гастрономические предпочтения или диктуя нравственные устои, которые мы готовы защищать до самой смерти. В Японии любят хатиноко, деликатес из пчелиных личинок. Папуасы короваи едят людей. Ежегодно американцы поглощают около 10 миллиардов килограмм говядины, в то время как в Индии, где коровы обладают священным статусом, за съеденный говяжий стейк вас могут убить. Жены ортодоксальных иудеев бреют головы и носят парики, дабы ни один нечестивый смертный не узрел ни следа их соблазнительных волос. Эквадорское племя ваорани вообще почти не носит одежду.

Подобные культурные нормы встраиваются в наше мышление в детстве, в период, когда наш мозг оперативно выясняет, кем ему необходимо стать, чтобы лучше управлять окружающей средой. В возрасте от нуля до двух лет мозг создает около 1,8 миллиона нейронных связей каждую секунду[139]. Примерно в таком же состоянии повышенной гибкости, или нейропластичности, он остается до поздней юности или ранней зрелости. Частично мозг обучается через игру. Многие животные, включая дельфинов, кенгуру и крыс, способны на основанные на взаимодействиях и правилах исследовательские виды игровой активности. Однако наш одомашненный мозг и крайне усложненное социальное пространство, которое нам необходимо уметь контролировать, повышают значимость игры для нашего вида. В основном по этой причине период человеческого детства настолько растянут[140].

Людям удалось развить различные виды игровой активности, начиная с самих игр и заканчивая образованием и сторителлингом. Каждый из них, включая сторителлинг, как правило, контролируется взрослыми, которые рассказывают детям, что честно, а что нечестно, что представляет ценность, а что нет, объясняют, как следует себя вести, награждая и наказывая в зависимости от того, действуем ли мы в соответствии с нормами нашей культуры[141]. Воспитатели не просто читают детям истории, содержащие нравственный посыл, но и зачастую добавляют что-нибудь от себя, подчеркивая смысл повествования. Игры необходимы для вырабатывания социального мышления. Одно из исследований биографий убийц-социопатов[142] не выявило между ними почти ничего общего, кроме радикальной нехватки игровой активности в детстве у 90 % из них либо наличия ненормальных ее видов, связанных с садистическим и хулиганским поведением.

Культурные нормы в основном встраиваются в нашу модель реальности в течение первых семи лет жизни[143], оттачивая и конкретизируя наше восприятие мира. В западной культуре детям прививаются ценности индивидуализма, зародившегося еще 2500 лет назад в Древней Греции. Индивидуалисты склонны почитать личную свободу и воспринимают мир состоящим из отдельных составных частей. Эти ценности оказывают сильное влияние на рассказываемые нами истории. По мнению некоторых психологов, такой тип мышления обусловлен особенностями природного ландшафта Древней Греции[144]. Скалистое, холмистое, прибрежное пространство слабо подходило для коллективной деятельности вроде сельского хозяйства. Значит, для того чтобы сводить концы с концами, приходилось быть своего рода ловкачом, этаким индивидуальным предпринимателем: дубить шкуры, например, рыбачить или производить оливковое масло. Тем самым лучший способ контролировать реальность в Древней Греции – полагаться на собственные силы.

Поскольку индивидуальная независимость стала ключом к успеху, образ всемогущего индивида превратился в культурный идеал[145]. Греки стремились к личной славе, совершенству и известности. Придумали легендарное соревнование, Олимпийские игры, чтобы меряться достижениями, практиковали демократию в течение пятидесяти лет и в целом настолько сфокусировались на себе, что почувствовали необходимость предупредить всех об опасности чрезмерного себялюбия историей о Нарциссе. Концепция индивида, самого являющегося вместилищем собственной силы и способного выбирать ту жизнь, которую он считает нужной, вместо того чтобы влачить существование под сапогом тиранов, судьбы и богов, стала революционной. Она «изменила понимание причины и следствия», пишет психолог Виктор Стречер, и «ознаменовала начало важного этапа в развитии западной цивилизации»[146].

Сравните этого напористого свободолюбивого субъекта с тем, что зародился на Востоке. Пологоволнистый плодородный ландшафт Древнего Китая как нельзя лучше подходил для коллективных начинаний. Для того чтобы свести концы с концами здесь, вероятно, стоило быть частью какой-нибудь многочисленной общности тех, кто выращивает рис или пшеницу, или работать над крупным проектом оросительной системы. Лучший способ контролировать реальность здесь – обеспечить успех своей группы, а не отдельных личностей. Иными словами, не высовываться и работать на команду. Подобная коллективная теория управления привела к коллективному же личностному идеалу. Согласно «Аналектам Конфуция», «благородный муж» не должен хвастаться своей добродетелью. Ему надлежит поддерживать благостную гармонию и стремиться к согласию с самим собой и с другими людьми. Едва ли этот муж походит на напористого человека, появившегося в семи тысячах километров к западу.

Для греков контроль над реальностью осуществлялся через индивида. Для китайцев – через коллектив. Греки полагали, что реальность составлена из отдельных независимых частей. Китайцы воспринимали ее как клубок взаимосвязанных сил. Различия в восприятии мира привели к появлению различных форм историй. Греческие мифы обычно состоят из трех актов – аристотелевских начала, середины и конца, – которые с функциональной точки зрения можно описать как кризис, преодоление и разрешение. В мифах часто рассказывается о героях-одиночках, побеждающих ужасных чудовищ и возвращающихся домой с сокровищами.

Это была пропаганда индивидуализма, убеждавшая в том, что один храбрый человек действительно способен изменить многое. Подобные сюжетные структуры удивительно быстро усваиваются детьми в западной культуре. В ответ на просьбу придумать историю одна трехлетняя девочка из США выдала идеальную последовательность кризиса, борьбы, развязки: «Бэтмен отошел от своей мамы. Мама сказала ему: „Вернись, вернись“. Он потерялся, и мама не может его найти. Он побежал домой, вот так. Он ел маффины и сидел у мамы на коленях. Потом он пошел отдыхать»[147].

В Древнем Китае истории были не такими. Система настолько была лишена индивидуализма, что за две тысячи лет там не появилось по сути ни одной автобиографии[148]. Даже когда они наконец возникли, герои этих историй были, как правило, лишены голоса и позиции рассказчика, а само повествование велось не из центра жизни героя, а как будто он наблюдал за самим собой откуда-то со стороны. Вместо того чтобы придерживаться прямолинейной причинно-следственной структуры, восточная литература часто прибегает к форме, использованной Рюноскэ Акутагавой в рассказе «В чаще», в котором обстоятельства убийства описываются с позиций нескольких свидетелей: дровосека, монаха, стражника, старухи, обвиняемого, вдовы убитого и, наконец, духа самого убитого, с которым вступает в контакт прорицательница. Все эти свидетельства в той или иной степени противоречат друг другу, и читателю ничего не остается, кроме как самому разбираться в значении происходящего.