Уилл Сторр – Статус. Почему мы объединяемся, конкурируем и уничтожаем друг друга (страница 62)

Многие кулаки голодали. Декрет 1932 года ввел наказание в виде десяти лет на тяжелых работах или смертной казни за «любое хищение или вред социалистическому имуществу», к которым относилась и кража нескольких колосков зерна ради пропитания. Крестьяне начали есть траву и кору деревьев. Горы их зерна, литры молока, тонны молочных продуктов, множество яиц и мясо вывозили из деревни и продавали за границу, чтобы финансировать сталинскую индустриализацию, в то время как около шести миллионов крестьян умирали от голода. Уничтожение кулаков стало, по мнению Файджеса, «катастрофой для советской экономики». «Колхозы лишились лучших, самых трудолюбивых крестьян, ведь именно такими были на самом деле „кулаки“, и это в конце концов привело к необратимому падению сельскохозяйственного сектора советской экономики». В начале 1930-х из магазинов в городах стали исчезать товары, начались перебои с продуктами, одеждой и другими жизненно важными вещами. По мнению экономиста профессора Алека Ноува, к 1933 году СССР переживал «самое резкое падение уровня жизни в мирное время, известное истории».

Затем, в 1936 году, случился неурожай.

Кого-то надо было обвинить в проблемах революции. И это, разумеется, не могли быть коммунисты. Но кто же тогда? Враждебные силы, вступившие в заговор против революции: отступники, тайные капиталисты, ведьмы. Проблема заключалась в том, чтобы найти их. Это была очень напряженная игра, которая продолжалась уже почти 20 лет: согласие с линией партии было определяющим образом жизни. Верхушка страны не принимала концепцию частной жизни. «Все, что человек делал, было „политическим“», пишет Файджес, и в этом качестве «подлежало цензуре коллектива». Прокоммунистический писатель из Франции, посетивший СССР в 1936 году, отмечал «исключительное однообразие» в одежде встреченных им людей и добавлял: «Несомненно, то же самое обнаружилось бы и в умах <…> человек настолько сливается с толпой, так мало в нем личного, что можно было бы вообще не употреблять слово „люди“, а обойтись одним понятием „масса“».

Но если каждый говорил, что верит в коммунистические иллюзии, как можно было выяснить, кто отступник? Как Сталин мог понять, кто из элит действительно предан ему, а кто тайком играет в другую игру? Хотя Сталин находился на вершине официальной коммунистической игры, у него не было способа понять, где его место в истинной игре, которая ведется в головах его окружения. «И тогда, – пишет Файджес, – начались чистки среди большевиков с целью разоблачить потенциальных врагов».

И случилось то, что, вероятно, остается самым печально известным проявлением статусной паранойи в истории – большой террор. Настоящие коммунисты должны быть всегда на страже, чтобы вовремя заметить опасных отступников с их опасными отступническими мыслями, затесавшихся в партийных рядах и выдающих себя за настоящих коммунистов. Было объявлено, что «явные и скрытые враги» партии, которые «подвергают сомнению и дискредитируют ее решения и планы», будут из партии исключаться. Исключили около полумиллиона человек. Из-за обвинений и исключения из игры, которой они посвятили собственные жизни, многие чувствовали себя отверженными. Один из исключенных жаловался, что теперь он «изолирован ото всех, стал для людей врагом, перестал быть человеком, полностью оторван от всего, что составляет смысл его жизни». Другой спрашивал: «Неужели все может вот так разрушиться? Возможно ли, что я стал врагом партии, которая сформировала меня? Нет, это ошибка».

Элиты и бывшие их члены были первыми, кого следовало подозревать: представителей дореволюционной интеллигенции презрительно называли «буржуазными спецами». Также подвергались преследованию духовенство, кулаки и так называемые нэпманы – предприниматели, занимавшиеся мелким бизнесом во время ленинского НЭПа. Многих заподозренных в инакомыслии допрашивали об их взглядах на собраниях, посвященных чисткам. «Проходить чистку, – пишет Фицпатрик, – означало бесконечно каяться и каяться в своих прегрешениях, особенно если ты принадлежал к оппозиции или имел плохое социальное происхождение, однако этот ритуал не освобождал тебя от их бремени. Ты „признавал свои ошибки“, молил о прощении и, если повезет, отделывался выговором. Но ошибки оставались при тебе [до следующего раза]». Проводились показательные процессы, их жертвы всегда оказывались виновны, их увольняли с работы, расстреливали, ссылали в лагеря. Со слов одной из жертв: «Позорный опыт моего падения показывает, что достаточно малейшего отрыва от партии, малейшей неискренности с партией, малейшего колебания в отношении руководства, в отношении Центрального Комитета, как ты оказываешься в лагере контрреволюции».

Как и в другие периоды экстремальной напряженности, которые мы уже обсуждали на примере нацизма и испанской инквизиции, началась волна разоблачений. Миллионы людей стали доносчиками – друзья, коллеги, члены семьи, – мотивированные страхом, злобой и негодованием, личными амбициями, а порой из чистосердечной веры в идеалы партии. Люди доносили на знаменитостей, про которых только читали в газетах; рабочие доносили на начальство; жена одного биолога донесла на его научного противника, назвав его в своем доносе «выскочкой, пускающим людям пыль в глаза, жалким научным пигмеем, плагиатором и компилятором»; историки обнаружили множество писем от известных актеров, актрис, оперных певцов и певиц с доносами на театральных режиссеров, которые оскорбили их или не давали им хороших ролей».

На одного поэта донесли, потому что он не подписал групповое заявление в поддержку казни двух старых революционеров, на писателя донесли, потому что он выпивал вместе с человеком, на которого тоже написали донос. О студентах властям докладывали, что их отцы были кулаками или что они «выросли в купеческой семье». Когда фотограф посетовал, что до революции фотобумага была лучшего качества, на него донес ученик, и фотографа расстреляли. Фицпатрик пишет, что некоторые амбициозные воины становились «супердоносчиками, практически профессиональными государственными осведомителями». Один из них описывал потом, как он и его партнерша ходили на собрания с «готовыми списками лиц, которых собирались обвинить в том, что те – враги <…> Когда мы появлялись, на собрании не просто возникало смятение. Некоторые испуганные члены партии торопились покинуть здание». Когда арестовывали истовых коммунистов, все еще пребывающих в иллюзии полной непогрешимости партии, они были абсолютно сбиты с толку. Вот что писал один из них: «Тот факт, что я нахожусь здесь, должен означать, что я сделал что-то плохое, но я не знаю что».

Во времена большого террора милиции спускались квоты в процентах, согласно которым определенное количество людей стоило расстрелять или отправить в лагеря. 2 июня 1937 года было приказано «репрессировать» 35 тысяч человек только в одном районе, пять тысяч из них были расстреляны. С 1937 по 1938 год было арестовано 165 200 священнослужителей, расстреляно – 106 800. В тот же период казнили в среднем по полторы тысячи человек в день. Полтора миллиона простых россиян были арестованы НКВД, около 700  тысяч были казнены за «контрреволюционную деятельность». Были уничтожены все ближайшие политические противники Сталина, включая почти всю элиту ленинского поколения.

Сталин разрушил сельское хозяйство страны и положил конец жизням миллионов людей, прошедших через чистки, кампании по ликвидации и голод, но одновременно он изо всех сил форсировал модернизацию СССР. Он отдавал распоряжения о строительстве новых городов, фабрик и заводов. Многие рабочие трудились во имя будущего семь дней в неделю. Большой террор, масштабный и смертельный, сосредоточенный на успешных игроках, создавал новые вакансии, а это означало новые возможности для миллионов. Началась интенсивная программа «пролетаризации» интеллигенции: те, кто вступил в эту новую игру, «добивались во время больших чисток необыкновенно быстрых успехов». Эти люди стали новой элитой, заполнившей собой игры промышленности, искусств и политики. Советская бюрократическая система рекрутировала неопытных игроков с низким статусом, многие из которых были полуграмотными. «По всему Советскому Союзу, на всех уровнях, менялся социальный статус людей, – пишет Фицпатрик. – Крестьяне перебирались в город и становились рабочими, рабочие переходили на инженерные должности или становились партийными функционерами, бывшие школьные учителя превращались в университетских профессоров».

Сталин создавал для людей статусные игры, вдохновлял их, подстегивал их амбиции, придавал им смысл. Эти новые движущиеся вверх классы еще больше поощрялись за счет поразительного отказа Сталина от основополагающей мечты о всеобщем равенстве. Вместо того чтобы уничтожить социальные классы, он объявил, что их существует всего три: пролетариат, крестьянство и интеллигенция. Старые символы иерархии, включая ученые степени и почетные звания, упразднялись, а на смену им вводились новые: «Герой Советского Союза», «заслуженный мастер спорта». В 1917-м были упразднены армейские знаки отличия, должности, ранги и маркеры статуса, такие как, например, эполеты, – теперь они возвращались. «Эгалитаризм», требовавший, чтобы рабочим платили одинаково независимо от их квалификации, объявлялся «крайне левой» идеологией. Сталин высмеял эгалитаризм как «профанацию равенства». Он защитил идею наличия у граждан собственного скота. «Человек есть человек, – сказал Сталин. – Ему хочется чего-то для себя». И в этом не было «ничего неправильного».