Уилл Сторр – Статус. Почему мы объединяемся, конкурируем и уничтожаем друг друга (страница 61)

Долго играя в игру, люди начинают в нее верить. Миллионы ставили на кон свой персональный статус внутри игры коммунистов, проникались ее иллюзиями, становились ее честными и преданными последователями. Вожди рассказывали им неотразимую историю, в которой СССР должен был превратиться из сильно отстающего от Запада общества, каким его считали, в самую передовую страну мира. «Вряд ли могут быть сомнения в том, что в середине 1920-х многие советские граждане с энтузиазмом думали о будущем своей страны», – пишет политолог профессор Лесли Холмс.

Игра распространилась и за пределы СССР. Завораживающую картину образа мыслей новообращенного можно увидеть в эссе писателя Артура Кёстлера, вступившего в 1931 году в Коммунистическую партию Германии. После того как экономический кризис уничтожил средние классы, Кёстлер стал свидетелем разделения их представителей на крайне левых и крайне правых. В Манифесте коммунистической партии Кёстлер прочел предсказание Маркса о том, что «целые слои господствующего класса» будут приносить пролетариату «большое количество элементов образования [и прогресса]». Ему понравилось, как это звучит. «К восторгу своему, я обнаружил, что этим самым „элементом образования и прогресса“ был я».

Как только Кёстлер вступил в партию, правила и символы коммунистической игры начали встраиваться в его игровое оборудование. Как мы уже видели, когда рассматривали миры учащихся в Итоне и адептов культа «Небесных врат», символически членство в группе часто выражено во владении особым, эзотерическим языком. После того как Кёстлеру вручили членский билет, ему объяснили, что теперь он все время должен говорить «ты» вместо «вы». Он обнаружил, что не стоит использовать слово «спонтанный», которое часто употреблял Лев Троцкий, объявленный уже к тому моменту классовым врагом. Считалось также, что не существует такого понятия, как «меньшее зло», которое является не чем иным, как «философским, стратегическим и тактическим софизмом; троцкистской, диверсионной, ликвидаторской и контрреволюционной концепцией». Среди слов и фраз, которые советовали употреблять, были «трудящиеся», «раскольнический», «геростратский» и «конкретизировать» (например: «Ты не мог бы конкретизировать свой вопрос, товарищ?»). В период запрета компартии нацистами одна из знакомых Кёстлера выдала свою принадлежность к ней, употребив слово «конкретизировать». «Комиссар гестапо до этого слушал ее со скучающим видом и был уже практически убежден, что его подчиненные ошиблись, арестовав эту женщину, пока она не употребила роковое слово во второй раз».

Игра между тем все больше захватывала нейронную территорию Кёстлера, вскоре включился его механизм «подражай – льсти – приспосабливайся», и он обнаружил, что его художественные и музыкальные вкусы перестраиваются в соответствии со вкусами представителей его элиты: Ленин читал Бальзака, поэтому Бальзак стал для Кёстлера «величайшим писателем всех времен», любое полотно без дымящей фабричной трубы или трактора игнорировалось как «эскапистское». Сама правда была поглощена иллюзией. Любой вопрос о линии партии расценивался как саботаж, во время собраний все выражали друг другу одобрение, по очереди выходя на трибуну, чтобы повторить правильные лозунги. Ценность свободы слова стала восприниматься как отступничество. «Один из лозунгов немецкой партии гласил: „Фронт – не место для дискуссий“. Другой: „Где бы ни был коммунист, он всегда на передовой“».

Как и последователи культа «Небесных врат», которых учили создавать «белый лист» в ответ на неправильные мысли, Кёстлер скоро научился мыслить правильно. Когда он задавал вопросы по поводу анализа партией некоторых вещей, противоречащего очевидной реальности, ему объясняли, что он все еще находится во власти «механистического подхода». Вместо этого его призывали мыслить «диалектически» и смотреть на мир глазами партии. «Постепенно я научился не доверять своей механистической увлеченности фактами и рассматривать окружающий мир в свете диалектического толкования. Это безмятежное состояние удовлетворяло меня. Когда ты уже проникся этой техникой, факты перестают тебя волновать, они автоматически приобретают нужную окраску и встают на свои места». Как и последователи культа, Кёстлер добровольно потерялся в иллюзии игры. «Мы жаждали единства и простоты». По мере того как игра захватывала его и он начинал бороться за статус в этой игре, связь этого очень умного человека с реальностью все ослаблялась и ослаблялась: «Вера – удивительная вещь; с ее помощью можно не только сдвинуть горы, но и заставить себя поверить, что селедка – это скаковая лошадь».

А между тем в СССР продолжалось создание идеальной бесклассовой утопии. В 1921 году, чтобы подстегнуть экономику, Ленин объявил новую экономическую политику (НЭП), в которой присутствовали черты капитализма: например, были разрешены некоторые виды мелкого бизнеса, конфискация хлеба у крестьян была заменена налогом. Экономика пошла в гору. Но НЭП никогда не пользовался популярностью среди правоверных большевиков, которые расшифровывали эту аббревиатуру как «новую эксплуатацию пролетариата».

Здоровье Ленина стало ухудшаться, и в 1924 году он умер. Пришедший ему на смену Сталин заменил НЭП программой ускоренной индустриализации и насильственной коллективизации крестьянских хозяйств. Вооруженные отряды отправляли на реорганизацию села. Они же должны были привезти зерно, чтобы накормить страну и финансировать строительство светлого будущего, в котором им предстояло превзойти своих врагов с Запада. «Мы идем на всех парах по пути индустриализации – к социализму, оставляя позади нашу вековую отсталость, – писал Сталин. – Мы становимся страной металлической, страной автомобилизации, страной тракторизации. И когда посадим СССР на автомобиль, а мужика на трактор, – пусть попробуют догнать нас почтенные капиталисты, кичащиеся своей „цивилизацией“! Мы еще посмотрим, какие из стран можно будет тогда определить в отсталые и какие – в передовые».

Новый натиск на село совпал с очередным витком охоты на ведьм, жертвами которой стали наиболее компетентные из крестьян, производившие почти три четверти экспортируемого зерна. Сталин стремился к «ликвидации кулаков как класса». Только за первые два месяца 1930 года около 60 миллионов крестьян заставили вступить в колхозы. Два года спустя примерно 1,4 миллиона человек были высланы «на поселение» в ледяные пустоши на востоке страны. По документальным сведениям, только в одном поезде, отправлявшемся с небольшой областной станции Янценово в Сибирь, был 61 вагон, где ехали около 3500 кулаков. За время поездки умирали около 15 % пассажиров. Один из свидетелей вспоминает, что стал «привыкать видеть по утрам трупы; подъезжал вагон, и больничный конюх Абрам складывал тела умерших. Умирали не все. Многие бродили по пыльным неприглядным маленьким улочкам, едва волоча обескровленные посиневшие ноги, распухшие от водянки, и провожая каждого прохожего умоляющим собачьим взглядом <…> Но им ничего не давали».

В 1933 году около пяти тысяч кулаков и «деклассированных элементов» были вывезены на остров на реке Обь и брошены там всего с несколькими мешками заплесневевшей муки. Кто-то попытался доплыть до берега и утонул в ледяной воде, некоторые стали нападать друг на друга и убивать ради пары обуви или куска хлеба. Некоторые были съедены. Только за один день, согласно официальному отчету, обнаружили пять трупов, у которых «были вырезаны печень, сердце, легкие и мясные части тел (грудина, ноги)». Свидетель вспоминает «красивую девушку», за которой ухаживал охранник Костя Веников. «Он защищал ее. Однажды ему надо было уехать ненадолго, и он сказал своим товарищам: „Позаботьтесь о ней“ <…> Люди поймали эту девушку, привязали к дереву, отрезали грудь, вырезали мускулы и все, что можно было съесть. <…> Когда вернулся Костя, девушка была еще жива. Он попытался спасти возлюбленную, но она потеряла слишком много крови. Девушка умерла. Парню не повезло». В советской системе наказаний каннибализм был довольно распространенным явлением, для тех, кого собирались съесть, даже было название – коровы. Переводчик Сталина, а впоследствии узник ГУЛАГа Жак Росси писал, что «коровой» выбирали неопытного заключенного, которому опытные предлагали бежать вместе с ними. Новичку обычно льстила связь с авторитетными преступниками. Однако он не знал, что, если им не хватит еды, его убьют и съедят».

Тем, кто отвечал за «искоренение кулачества» в СССР, статус присваивался за активное подавление естественной человеческой эмпатии. «Выбросьте в окно свое буржуазное человеколюбие и действуйте как большевики, достойные товарища Сталина», – инструктировали их. «Последние догнивающие останки капиталистического земледелия должны быть уничтожены любой ценой!» Один из таких людей, Лев Копелев, ругал себя за то, что его расстроили звуки детского плача, и рассказывал себе героическую историю, в которой считалось аморальным «предаваться ослабляющей жалости». «Мы сознавали историческую необходимость. Мы выполняли свой революционный долг. Мы добывали хлеб для социалистической родины». Некоторые успокаивали себя, повторяя: «Они не люди, они кулаки».