Уилл Сторр – Статус. Почему мы объединяемся, конкурируем и уничтожаем друг друга (страница 34)

Мы воспринимаем моральность как однозначное благо: как может быть иначе? Но моральные правила, которых мы придерживаемся, являются элементом нашей статусной игры, иллюзии, в которой мы существуем. Этот сон слишком легко может превратиться в кошмар, обманом заставив нас считать, будто наши варварские действия священны. Психологи и профессора Стив Райхер и Алекс Хэслэм писали об этом так: «Люди творят зло не потому, что не понимают, что делают, а потому, что считают все свои действия правильными. Это возможно постольку, поскольку они активно идентифицируют себя с группами, чья идеология обосновывает и оправдывает угнетение и уничтожение других людей». Антропологи и профессора Алан Фиске и Таге Шакти Рай пришли к выводу, что «как правило, когда люди несут боль или смерть кому-то, они делают это из чувства долга, потому что чувствуют: совершать насилие – их моральное право или даже обязанность». Когда жертва «воспринимается как потенциальная угроза или помеха внутренней группе», такие действия считают «достойными морального поощрения».

Чаще всего мы не боремся с насилием. Вместо этого мы участвуем в войне убеждений. Человек воспринимает идеологию как территорию. Наш вид обладает потрясающей способностью вести войну из-за чужих мыслей. Это прослеживается уже в редких первобытных обществах, традиции которых ограничивают биологическое размножение. Народ маринд с юга Новой Гвинеи верил в то, что сперма является волшебным источником силы и плодовитости. Ее использовали как мазь для тела и волос, подмешивали в пищу. Верили, что намазанное на копья, луки и рыболовные крючки семя направляет оружие в цель. И самое важное: эту волшебную сперму нельзя было получить путем мастурбации. Она должна быть смешана с женскими выделениями в процессе ритуального секса. Женщины племени маринд занимались сексом очень часто, и не только с этой целью. В свою брачную ночь женщина должна была отдаться всем мужчинам рода своего нового партнера – их часто было десять или больше, – прежде чем очередь доходила до мужа. То же самое полагалось сделать после рождения ребенка. Эти практики были предназначены для увеличения рождаемости. Однако, как замечает профессор-антрополог Роберт Пол, чаще всего они «приводили к обратному результату». Из-за сочетания частого проникновения в тело женщины спермы и воспаления матки от «слишком частых совокуплений» уровень фертильности падал.

И все же население и территории мариндов продолжали прирастать. Это достигалось за счет налетов на соседние земли, детей откуда похищали, чтобы растить их как собственных. Так маринды поддерживали свою игру. Они не размножались генетически, но «бесспорно размножались, создавая последователей, наследников и носителей системы символической культуры, переданной приемными родителями», – пишет Пол. Украденные дети были для мариндов «настоящими потомками – такими же, как если бы они были биологическими отпрысками».

Общества вроде мариндов процветают, потому что человеческой личности свойственны переменчивость и изобретательность. В конечном итоге нас определяют не базовые маркеры вроде пола, расы или национальности, а игры нашего воображения. Разумеется, они могут включать в себя и эти маркеры, но это необязательно. Можно даже играть в статусные игры, противоречащие врожденным свойствам нашей личности. В последние годы можно наблюдать, как многие белые граждане США играют в игры идентичности этнического меньшинства, получают статус за то, что «выдают себя» за темнокожих. В 2020 году белокожая специалистка по истории Африки, доцент Джессика Круг уволилась с работы, признавшись, что присваивала «идентичности темнокожих, на которые не имела права претендовать», бóльшую часть своей взрослой жизни. Ее статусная игра включала в себя предрассудки против белых. Во время разразившегося скандала мужчина афро-латиноамериканского происхождения, с которым недолгое время встречалась Круг, заявил репортерам: «Мне не доводилось встречать в жизни больших расистов, чем она. Она всегда говорила о гребаных белых, гребаной полиции, гребаном капитализме и всяком таком. Вы даже представить себе не можете выражения ее лица, когда я сказал, что у меня есть друзья всех рас. Я боялся, что она набросится на меня с кулаками, если я попытаюсь спорить с какими-нибудь ее взглядами».

Круг демонстрировала своему партнеру, кто она, в какую игру играет и согласно каким критериям претендует на статус. Когда мы защищаем наши священные верования подобного рода, мы защищаем свой опыт соприкосновения с миром и нашу мнимую ценность внутри этого мира. Но мы не просто защищаем свои позиции. Мы переходим к нападению. Вам, возможно, случалось встречать новых людей, первый разговор с которыми был пересыпан расплывчатыми высказываниями, например о политиках или о противоречивых новостях. Такое обычно происходит, потому что вас тестируют. Ваш собеседник спрашивает: В какую игру вы играете? Мы единомышленники? Мы можем быть друг для друга источником статуса? Или вы оппонент, играющий в конкурирующую игру? С помощью этих мягких провокаций человек прощупывает границы вашей нейтральной территории, жадно ловя любые подсказки, которые выдают в вас либо товарища по игре, либо врага.

Насколько воинственна человеческая природа, до конца неясно. Существует гипотеза о наличии у человека биологического переключателя. Когда он активирован, наши игры автоматически яростно атакуют врагов. Большинство ученых сегодня в это не верят. Некоторые даже думают, что в каменном веке практически не было войн. Это представляется неверным по ряду причин. Одно из первых крупных кросс-культурных исследований межгруппового конфликта у охотников и собирателей выявило, что, хотя некоторые группы были мирными, 90 % воевали куда чаще, чем «редко или никогда», а большинство воевало регулярно. Большинство систематических исследований доказывает теорию, утверждающую, что военные конфликты были весьма распространены. Хотя насилие в отношениях между группами, возможно, и не является неизбежным, нельзя отрицать, что оно нам присуще. В наше время его можно обнаружить во всех слоях общества – от уличного насилия до религиозного фанатизма, государственного терроризма, гражданских и международных войн. Печальная правда состоит в том, что при всей нашей удивительной способности исключить насилие в отношении единомышленников, когда дело доходит до агрессии в борьбе одной игры с другой, мы остаемся, по мнению антрополога и профессора Ричарда Рэнгема, «исключительно» жестокими.

И только когда мы расширяем свою концепцию войны, включая в нее битвы за идеологическую территорию, можно увидеть, насколько мы на самом деле агрессивные животные. Люди повсеместно отправляются в крестовые походы – воевать за свои священные верования. Нападая с этой целью, мы пытаемся проникнуть в умы других людей и переделать там все таким образом, чтобы они начали играть в наши игры и видеть наши сны вместо своих. Когда нам удается кого-то обратить, его воровство превращается во вклад: эти люди перестают красть у нас статус, они начинают предлагать его. И это приятно. Все мы во многом нейронные империалисты, которые борются за расширение своих территорий, вторгаясь в умы других людей.

Наша жажда психологических завоеваний такого рода четко просматривается в истории белых колонизаторов Канады и Австралии, которые не давали коренному населению говорить на своем языке и совершать религиозные обряды. Об этом же свидетельствуют около четырехсот исправительных лагерей, где китайцы держат сотни тысяч уйгурских мусульман. Еще один пример – коммунистический режим Энвера Ходжи, при котором албанцев сажали в тюрьму за ношение «западных» брюк клеш или «империалистическую стрижку». То же доказывают и более 200 тысяч узников восточногерманского Штази, большинство из которых подвергались психологическим пыткам, а некоторые – и физическим (кого-то вовсе расстреливали в тюремных подвалах). А самым частым обвинением было предполагаемое желание сбежать с коммунистического Востока на капиталистический Запад. Во Франции XIII века, когда катары отказались обратиться в католичество, сжигавшие их живьем католики так боялись, что лишь слегка отличавшиеся от их собственных верования катаров о Боге и Сатане смогут неким образом возродиться и начать завоевывать психологическую территорию, что кости еретиков выкапывали из земли и сжигали вновь.

Доктор Лилиана Мейсон, специалист по политической психологии, считает, что отчасти причиной наших постоянных попыток войны до победного конца является то, что «люди привыкли считать свои группы лучше других. А без этого они сами чувствуют себя ниже». Задействуя «наиболее первобытные уровни», игроков мотивируют «видеть мир сквозь призму конкуренции, придавая важность превосходству своей группы». Человеческие существа любят превосходство – и любят побеждать. Исследователи обнаружили, что группы, как правило, предпочитают простую победу над другими группами, даже если это означает меньше благ для игроков. Социолог профессор Николас Христакис пишет, что это открытие «угнетает даже больше, чем существование ксенофобии». Разумеется, мы хотим многого для своих групп, но еще важнее для нас создать зияющую пропасть победы между собой и нашими соперниками. «Людям кажется важным не просто количество человек в их группе, а то, насколько их больше, чем в других группах, – пишет профессор. – Их должно быть не просто много, их должно быть больше».