Уилл Сторр – Статус. Почему мы объединяемся, конкурируем и уничтожаем друг друга (страница 33)

Совсем скоро организм The Well начал отторгать Смита. Один из бывших участников вспоминает: «Чем четче The Well самоопределялся как сообщество, чем более осознанным становился, чем лучше его участники понимали, что есть другие, те, кто не принадлежит к их группе, тем большую враждебность в их отношении они ощущали». Когда увещевания не помогли, Смита начали притеснять и оскорблять. «Ты больной, тебя надо на всю жизнь закрыть в психушку. Угомонись уже, пойди спрыгни с Голден Гейт»[40],. Некоторые пытались внедрить специальный код, чтобы отфильтровывать посты Смита (не сработало). На Смита жаловались администраторам, требуя, чтобы его забанили. Но тогдашний руководитель сайта Даг Макклёр отказался это делать: «То, что он неприятный тип со странными идеями, не означает, что его можно не пускать в игру». Однако вскоре Макклёр ушел. В октябре 1986 года новый менеджер сообщил Смиту, что действие его учетной записи приостановлено на неопределенный срок. Затем, если верить Смиту, исчезли сотни тысяч его комментариев.

Все это прозвучит знакомо для тех, кто не первый день в интернете. Однако это происходило еще в 1980-х, в первые полтора года жизни социальных сетей: жажда статуса, сплачивание в группы, троллинг и баны. Даже местоимения уже были предметом спора. Один из тех, кто поддерживал Смита, член The Well с момента открытия, описывал его недругов как «озверевшую толпу». «Когда я видел, – писал он, – как мои виртуальные друзья варят виртуальный деготь и собирают виртуальные перья, мне становилось стыдно за их узколобость». Из эссе без даты, в котором Смит описал свой опыт, видно, что он был, кажется, больше всего расстроен потерей своих постов. «Если администрация The Well была не согласна с моими мнениями, они могли бы выразить свое несогласие, а не заниматься цензурой».

Почему все это случилось? Когда Смит транслировал идеи, в которые не верили остальные, почему им было просто не пройти мимо? А когда он троллил их, почему они не могли это пропустить мимо ушей? А потом, когда Смита забанили, зачем понадобилось уничтожать написанное им? Почему не проигнорировать? Просто забыть об этом. Почему нет? Ведь, казалось бы, что может быть проще, чем игнор: от вас буквально не требуется ничего делать, это опция по умолчанию. И все же в таких ситуациях мы практически никогда не игнорируем. Потому что на самом деле это требует усилий. Когда мы встречаем людей, чьи убеждения противоречат нашим, мы можем испытать острое ощущение дискомфорта. Оно поглощает – в нас бурлит ненависть, и мы переходим в режим доминирования. Наши убеждения могут даже вовлечь нас в войну.

Такое поведение бывает трудно понять. Почему мы так остро воспринимаем неправоту постороннего человека? Это же бессмысленно. Особенно когда (на самом деле очень часто) мы приходим в ярость по поводу неких явлений, которые фактически никак не влияют на нашу жизнь или на жизнь знакомых нам людей. Из всех способов использовать свою энергию злость на происходящее в интернете представляется более чем бессмысленной. Тогда почему у нас сформировался этот рефлекс? Это можно понять, только если скорректировать наше видение человеческой ситуации. Жизнь – игра, в которой играют с символами, а убеждения могут быть не менее ярким символом, чем боевой стяг захватчика.

Наши статусные игры встроены в наше мировосприятие. Через них опытным путем мы познаем реальность. И когда мы встречаем кого-то, кто играет в игру, конкурирующую с нашей, нам становится тревожно. Если эти люди живут согласно набору противоречащих нашим правил и символов, они как бы подразумевают тем самым, что наши правила и символы, наши критерии притязаний на статус несостоятельны, а наш образ реальности – подделка. Эти люди сознательно отрицают ценности, на обретение которых мы тратим свои жизни. Они оскорбляют нас уже самим фактом своего существования. И стоит ли в таком случае удивляться, что встреча с носителем противоположных убеждений может восприниматься как нападение: статус – это ресурс, и его хотят у нас забрать. Когда нейробиолог профессор Сара Гимбел представила 40 участникам исследования доказательства того, что их крепкие политические убеждения ничего не стоят, ответная реакция мозга, которую она наблюдала, была «очень похожа на то, что происходит, если, скажем, вы гуляете по лесу и натыкаетесь на медведя».

Когда такое происходит, мы часто вынуждены искать утешения у единомышленников. Мы латаем пробоины, нанесенные своим галлюцинациям, лихорадочными разговорами, насыщенными целебными статусными формулировками: наши враги невежественны, безумны, они наци, феминаци, белые шовинисты, терфки[41], пацанчики, политактивисты, колбасники[42], хабалки[43], сжвшники[44], засранцы, ТП, мудаки, долбоебы, трепачи. Мы стараемся запустить когти в любую трещину, которую видим в их иллюзиях реальности, и чем больше таких трещин мы находим, тем меньше угроза их притязания на статус, потому что мы таким образом подтверждаем свой. Пробоина в восприятии жизни забита, вера в свою игру и свои критерии обретения статуса восстановлена и самоудовлетворенность вновь разливается золотистым теплом на нашем внутреннем небосводе.

Но тогда же иллюзия становится опасной. Она отражает разницу между нами и нашими соперниками и сплетает вокруг ситуации моралистскую историю, согласно которой соперники не просто не правы, они – воплощение зла. И это позволяет дальше поливать их грязью. Наше восприятие деформируется и приспосабливается по мере того, как мы мстительно вглядываемся в поступки врагов в поисках любого доказательства, обосновывающего наш переход к режиму доминирования. Исследования выявляют это в самых безобидных ситуациях: в одной нейробиологической лаборатории участники эксперимента, которым начисляли больше баллов за то, что они отсеивали синие фишки от красных, через несколько минут начинали лучше видеть синие. Так же происходит, судя по всему, когда мы заняты оценкой соперников. В ходе одного из исследований психологи предложили опрашиваемым сказать, нарушают ли законодательство участники протестов, которых им показывали на видео. В одном из случаев исследователи сказали, что на видео протесты против клиники, где делают аборты, в другом – против призыва на военную службу. Оценка законности поведения протестующих сильно зависела от того, разделяли ли испытуемые их нравственные установки. «Опрашиваемым показывали одну и ту же видеозапись. Но увиденное ими зависело от того, насколько участники исследования отождествляли себя с протестующими, насколько совпадали их культурные ценности».

Пример такого предвзятого отношения можно найти в мемуарах китайского коммуниста Дай Сяоая, который пишет, как в школе травили детей, чьи родители принадлежали когда-то к буржуазии: «Любую ошибку, независимо от того, была ли она как-то связана с политикой, непременно толковали с точки зрения их социально-классового происхождения. Например, фол баскетболиста мог превратиться в „еще одно проявление кулацкого менталитета“». Мы всегда способны найти новые и новые причины, оправдывающие ненависть, ведь их продолжают создавать наши нездоровые иллюзии реальности.

А еще нашу ненависть оправдывает вера в то, что наша статусная игра – не результат действия коллективного воображения, значимый только для единомышленников, а нечто объективно существующее. А если наши критерии притязания на статус правильны, это означает, что их должны придерживаться все. У нас есть злобная и высокомерная привычка судить всех людей по своим правилам, независимо от того, играют они с нами или нет. Именно эта логика позволяет американцу смотреть свысока на китайца, который плюнул на улице, а японец при этом может презирать американца за то, что тот высморкался при нем. Если люди не играют по воображаемым правилам, которые мы решили считать важными и истинными, они сильно падают в наших глазах. Психолог профессор Сэм Гослинг обнаружил это, когда его студенты разделились на группы по типам личности: «Экстраверты не скрывают брезгливого отношения к необщительным интровертам, которые эгоистично отказываются поддерживать дискуссию, они не могут представить себе, почему их молчаливые коллеги не сделают хоть что-то, чтобы разговор продолжался. В то же время интроверты не испытывают ничего кроме презрения к своим болтливым партнерам. Они не могут понять, почему те, черт возьми, не подождут появления дельной мысли, прежде чем открывать рот?»

Мы принимаем приверженность наших врагов их игре за доказательство их бесчестия. А когда они защищаются, наш мозг борется с их конкурирующими иллюзиями реальности, продолжая закутываться в свои, так что победа соперников становится невозможной. В споре мы часто требуем чрезмерно серьезных доказательств их правоты и при этом готовы принять не особенно убедительные подтверждения нашей. Нам нравится находить любые предлоги, чтобы отклонять самые убедительные аргументы соперников и просто забывать о тех, которые всерьез нас задели. Мы придерживаемся суровых двойных стандартов, не предполагающих проявления в отношении соперников тех же терпения, понимания и эмпатии, которыми мы щедро балуем себя. По мере того как множатся обвинения и нарастает ярость, наши товарищи по игре подсказывают все новые аргументы нашей правоты, помогающие отмахнуться от всякого диссонанса, вызванного желаниями одновременно чувствовать себя добродетельными и причинять другим боль. Мы начинаем воспринимать отдельных участников чужой игры как расплывчатое пятно, судим о них как о единой заслуживающей презрения массе. Посмотрите на них: они это заслужили, они сами напросились. И мы нападаем на них, как безупречный герой Давид на коварного монстра Голиафа. Свою роль играют и наши единомышленники, поздравляя нас с тем, что каждый воспринимает как победу, до головокружения наполняя нас форсированным статусом.