Уилл Сторр – Селфи. Почему мы зациклены на себе и как это на нас влияет (страница 23)
В представлении Фрейда психоаналитик – в каком-то смысле священник нового типа – должен был раскрыть эти невидимые силы внутри нас и вывести их из подсознания в сознание. «Фрейд считал психоаналитика эдипальной фигурой: тем, кто стремится к самопознанию и познанию других, не важно, какой ценой», – пишет профессор Хелен Моралес. Пациенты приходили к великому доктору на сеансы психотерапии по адресу улица Берггассе, 19, в районе Вены под названием Альзергрунд, в кабинет, полный книг и вещей, отсылающих к заре западного «я». Они ложились на его знаменитую кушетку, откуда могли любоваться висящей чуть правее на стене копией картины Жана Огюста Доминика Энгра «Эдип и Сфинкс». «Безусловно, психоанализ появился отчасти благодаря неврологии, которую изучал Фрейд, – пишет Моралес. – Но именно классическая мифология вдохновила его изначально, став опорой и обоснованием фундаментальной теории психоанализа». Она считает, что «без древнегреческих мифов не было бы и психоанализа».
В XV веке древнегреческие и римские идеи пережили Возрождение, благодаря которому западное «я» в итоге смогло вылезти из своего пыльного чулана. Разумеется, это не простое совпадение, что Возрождение происходило в том же месте и в то же время, когда мы учились по-новому сходиться с людьми и обходить их. Его центрами стали крупные торговые узлы Генуи, Флоренции и Венеции – величественные центры, где кипели жизнь и мысль и которые нельзя не сравнить с древнегреческой «цивилизацией полисов»; именно там зародился современный капитализм с его долгами, кредитами, могущественными банкирами и бумажными деньгами.
Даже если оставить в стороне Возрождение, исторически переход от христианства к открытию бессознательного можно назвать революцией. В конце концов это стало началом эры современной психологии. Но с моей точки зрения, несмотря на то что Фрейд и его коллеги подготовили необходимый материал для следующей главы в истории западного «я», они лишь взглянули на проблему с другой стороны. Люди по-прежнему оставались несовершенны. Им все равно приходилось исправлять свои недостатки. Исцелить себя можно было только путем бесконечной войны с самим собой, порочным с самого рождения. Фрейд был просто светским вариантом святого Бенедикта, полным ненависти к себе и страшащимся секса. Истинная революция произошла западнее, в Соединенных Штатах Америки. Именно там понимание того, кто мы есть и кем должны быть, претерпело коренную трансформацию и обросло богатым набором новых черт, многие из которых остаются с нами по сей день.
В 1936 году с Фрейдом произошел совсем непримечательный, казалось бы, случай [35]: к нему пришел один из представителей этой революции. Фриц Перлз был немецким психоаналитиком еврейского происхождения, который открыл для себя фрейдизм, когда еще ребенком испугался, что мастурбация вызывает у него проблемы с памятью. Бежав из охваченной антисемитизмом Европы, он нашел защиту в Йоханнесбурге, где добился профессионального успеха. Перлз обладал большим самомнением и, являясь сторонником Фрейда, по прибытии на конференцию в Вену решил нанести ему внезапный визит, дабы выразить свое почтение. Судя по всему, он ожидал теплого приема и потрясающей встречи двух великих умов. Однако когда Перлз нашел дом своего кумира, Фрейд лишь слегка приоткрыл дверь.
«Я приехал из Южной Африки, чтобы показать вам свою работу и лично познакомиться с вами», – объяснил Перлз.
Повисла пауза.
«Ну что ж, – ответил наконец Фрейд. – И когда вы собираетесь обратно?»
Момент вышел неловким. Они недолго и натянуто побеседовали, а затем Фрейд закрыл дверь. Перлз ушел, чувствуя себя потрясенным и униженным. Он так никогда и не простил Фрейду этого пренебрежения, а некоторое время спустя и вовсе отрекся от его взглядов. Несколькими десятилетиями позже, далеко на Западе, его новые идеи о том, кто такой человек и каким ему следует быть, завоевали такую популярность, что Перлз занял собственное важное место, став, наряду с Фрейдом, одним из тех крикливых призраков, которые образуют современное «я».
Книга четвертая
Хорошее «я»
Счастливее всего я, когда путешествую один. Мне нравится все: и верхний этаж автобуса зимой, и как проносятся мимо дома и холмы, когда сидишь у окна в вагоне, и полет с присущей ему драматичностью: сутолока и волнение аэропорта; огромные летающие машины, чьи носы едва не касаются стеклянных стен терминала затем лишь, чтобы с ревом взмыть над планетой. Я люблю дешевую еду и движение вперед; чувство, что выполняешь миссию, где есть завязка, кульминация и развязка. Люблю толпы, они успокаивают: я окружен другими, в то же время чувствую себя в безопасности – ведь я такой же незнакомец, как они. Со мной никто не заговорит, но в то же время они будут рядом, я смогу в некотором роде получить подпитку от их близости. Чтение, музыка, кино и долгие, долгие мили в компании, где никто не знает твоего имени, – идеальное общество.
Но тот перелет из Хитроу не задался, не знаю отчего. В худшие моменты я физически ощущал, как каменеет гортань и верх грудной клетки, как мерзко щемит живот и неравномерно зудит во всех местах – на кончиках пальцев, на переносице, под глазами. Я зову это «моя броня». Когда меня накрывает, депрессия заставляет ощущать себя чужим среди людей. Мерзкое чувство. Но к тому времени я уже зарекся искать объяснения тому, что оно означает. Лучше всего просто жить внутри, осознавая, что есть часть тебя, которую ты никогда не сможешь понять и которая за главного, по крайней мере сейчас. Как погода. Она бывает плохой.
Была ночь. Сгущались тени. Я открыл книгу на последних страницах и написал на внутренней стороне обложки: «Мы – животные, но думаем, что это не так. Мы вышли из грязи. Мы ошибаемся, думая, что устроены сложнее собаки». Я закрыл ее, опасаясь косого взгляда соседа и осознавая, что, когда наткнусь на эту запись, поморщусь. Много часов спустя самолет совершил посадку. Миновав паспортный контроль, я отыскал в полутьме автобус, забился в нем в дальний угол и проделал весь неблизкий путь, натянув на голову капюшон и вставив в уши наушники. Скоро – даже слишком скоро – мы повернули налево, и вот он, знаменитый указатель «Институт Эсален – въезд только по пропускам».
Дорога петляет по крутому склону холма, минуя ряды небольших домиков, и вот мы уже перед главным зданием – одноэтажной деревянной постройкой, которая некогда была частью легендарной ложи. На большом информационном стенде – расписание сеансов йоги, пилатеса и медитации вкупе с флаерами на конференции по «экостроительству из соломенных блоков» и какому-то методу Фельденкрайза. А еще объявления о поиске людей для «кармической» работы в «Хижине»
Помните, как специалист по «географии мысли» профессор Ричард Нисбетт сказал мне, что «чем дальше на запад, тем больше индивидуализма, тем больше заблуждений по поводу выбора, больше упора на чувство собственного достоинства и собственного-всего-остального до тех пор, пока все это не плюхнется в Тихий океан»? Так вот институт Эсален [36] – то самое место, где все это туда плюхается. На этих самых утесах наше «я» перековали в очередной раз.
Хотя причин любого из изменений в культуре может быть великое множество и вычленить какую-то одну из них часто не представляется возможным, совершенно ясно, что то, какими мы стали, во многом объясняется событиями 1960-х. Большая часть того, что составляет эго человека XXI столетия, зародилась здесь, на 50 гектарах земли у Первого хайвея: от возведения в фетиш своей подлинности [37], потребности «быть собой» и сопутствующего яростного осуждения любой «фальши» и признания нормальным того, что хотя бы часть личной жизни (например, в социальных сетях) становится публичной, до глубокого интереса к таким понятиям, как «майндфулнесс» или «велнес», – новых, светских прочтений христианских понятий совести и души. Но, возможно, особенно зловещим оказалось то, что именно в Эсалене в западное «я» начал ласково проникать нарциссизм.
Такое могло произойти только в США. Американцы много лет оставались под властной опекой Бога Старого Света. Первыми поселенцами были кальвинисты, которые, как пишет Барбара Эренрейх, жили «в системе навязанной обществом депрессии», подразумевавшей, что «задача живущих – находиться в постоянном поиске „отвратительной мерзости, обитающей внутри них“ и искоренять греховные помыслы, предвещающие вечные муки».
Но, обрезав, наконец, пуповину, соединявшую ее со Старым Светом, Америка стала радикально отличаться от прочих стран. В ее основополагающем документе – Декларации независимости – заявлялось, что «все люди сотворены равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью». Она задумывалась как страна равных возможностей, где никто не стонет под гнетом тирании королей и диктаторов, где каждый волен стать кем пожелает и воплощать свои мечты. Америка была не такой, как все. Жившие в ней мужчины и женщины, как пишет профессор истории Кэрол Джордж, «принимали как должное реальность избранного народа избранной страны, получившей безусловное признание за высокую социальную мобильность и стабильное величие нации».