Уилл Хилл – После пожара (страница 50)

– Не делай хуже, – шепчет он. – Господь благ.

– Все хорошо, – кричит мне мама, – все хорошо, моя маленькая Луна! Не плачь.

Хорайзен ставит меня обратно на пол. Он все еще удерживает меня за плечи, но я и без того не могу пошевелиться – я словно приросла к месту при виде мамы: она в ярости, щеки пылают, глаза, устремленные на отца Джона, мечут молнии. Пророк сидит в большом кресле под окном, по бокам от него безмолвно высятся Эйнджел и Лоунстар. Белла, Стар и Агава, бледные и испуганные, уселись кучкой на лестнице. Все, кроме меня, в прямом подчинении у отца Джона. Заступиться за мою маму некому. Что бы здесь ни произошло дальше, я единственный свидетель.

На мамином лице нет ни тени страха. Губы сжаты в ниточку, она в упор смотрит на отца Джона, прожигает его взглядом. Сердце грохочет у меня в груди, желудок съежился до размера грецкого ореха, я вся трясусь от ужаса, потому что не понимаю, ничего не понимаю. Сегодня утром я проснулась, позавтракала и пошла работать в огород, и все было совершенно нормально, а теперь мир как будто перевернулся вверх тормашками.

– Ты отрицаешь предъявленные обвинения? – вопрошает отец Джон. Его густой низкий голос полон угрозы.

Мама не отвечает. Стоит неподвижно, как статуя, и молча смотрит на Пророка. Он меряет ее долгим взглядом, потом расплывается в ухмылке.

– Позволь мне повторить их, – говорит он, – чтобы все было предельно ясно и справедливый Божий суд свершился в полной мере. Первое обвинение – отступничество. Признаешь ли ты себя виновной?

Виновной? Обвинение? Это что, суд?

– Не признаю. – Мамин голос напоминает крошащийся лед.

– Мы нашли твой дневник, – заявляет отец Джон и поворачивается к Лоунстару. Тот держит в руках тетрадь в кожаном переплете, которую я раньше не видела. – Это твое?

Мама едва заметно кивает.

– Превосходно, – удовлетворенно кивает отец Джон. – Здесь во всех подробностях описано, как ты сошла с Истинного пути. Я не стану зачитывать отрывки вслух, ибо тем самым продолжил бы дело Змея, однако смело могу утверждать, что этот дневник есть свидетельство чудовищного вероотступничества. Твои собственные записи обличают тебя полностью и безоговорочно, поэтому я даю тебе еще один шанс признать себя виновной. Ну, что скажешь?

Мамины глаза превращаются в узкие щелочки.

– Ты что-то недопонял, – говорит она. – Меня нельзя обвинить в вероотступничестве, так как нельзя отступиться от веры, которой никогда не имел.

Белла изумленно ахает, Агава успокаивает ее, положив руку ей на колено.

– Стало быть, ты признаешь себя притворщицей? – спрашивает отец Джон.

– Я не верю в тебя, – отвечает мама. – Никогда не верила, ни единого мига, и охотно это признаю´.

– Итак, мы все же докопались до правды, – ухмыляется Пророк. – Возможно…

– Отец Патрик был дураком, – глухо рычит мама. – Безобидным мечтателем, который, как умел, старался служить своему Богу. А ты… Ты шарлатан, стервятник, чья пожива – слабые и отчаявшиеся! Ты пустое место.

У меня вырывается изумленный возглас. Я в шоке, потому что на моей памяти никто и никогда не смел разговаривать с отцом Джоном в таком тоне, даже еретики, покинувшие Легион при Чистке.

Улыбка сползает с лица Пророка. Он коротко произносит:

– Центурион!

Эйнджел хмурится и переводит взгляд на меня.

– Может, Мунбим лучше не…

– Исполняй приказ, Центурион.

– Да, отче. – Эйнджел делает шаг вперед и бьет мою маму по лицу. Хвала Богу, ладонью, а не кулаком, однако этой пощечины хватает, чтобы сбить ее с ног. Мама ударяется головой об пол, я, словно со стороны, слышу собственный крик и хочу подбежать к ней, но пальцы Хорайзена больно впиваются в мои плечи, наши с мамой взгляды встречаются, и я читаю в них ровно то же, что шепнул мне Хорайзен: не делай хуже.

– Поднимите ее, – командует отец Джон.

Эйнджел подчиняется. Левая мамина щека побелела, уголок рта и подбородок перемазаны кровью, и внезапно меня захлестывает ненависть, какой я не ощущала ни разу в жизни: холодная, жгучая и такая сильная, что я готова перерезать Эйнджелу глотку и порвать ухмыляющуюся физиономию Пророка на кровавые лоскуты. Я буквально вибрирую от этой ненависти, а в сознании всплывает слово «ересь».

– Я признаю тебя виновной в отступничестве, – провозглашает отец Джон. – Переходим ко второму обвинению: склонение верного члена Легиона Господня к греховному проступку. Признаешь ли ты себя виновной?

Мама выплевывает на пол большой сгусток крови и не произносит ни слова. Я впиваюсь в нее взглядом, и охвативший меня приступ ненависти вдруг сменяется непередаваемым, леденящим душу страхом.

Я понятия не имела, что мама вела дневник, тем более полный ереси и отступнических мыслей, и мне даже не верится, что она могла бросить Пророку в лицо такие слова. Нет, я не могу в это поверить. Немало Легионеров сбились с Истинного пути, и это всегда печально, ведь, как известно, едва они выйдут из главных ворот во Внешний мир, души их будут потеряны. Но… моя мама – одна из них? Бред. Быть того не может.

Она провела в Легионе тринадцать лет и не покинула его даже после смерти моего отца, когда осталась одна со мной на руках и никто не осудил бы ее, если бы ее вера пошатнулась. Она осталась в Легионе и не только воспитала меня верной последовательницей Истинного пути, но и активно способствовала тому, чтобы отец Джон выбрал меня одной из своих будущих жен, то есть собственными руками накрепко привязала нас обеих к Легиону. А теперь она утверждает, что не только не верит, но и никогда не верила? Нелепость какая-то. Просто нелепость.

– Приведем доказательства этого обвинения, – молвит отец Джон. – Дабы никто не сказал, что суд Божий вершится не в полной мере или что к обвиняемой относятся несправедливо. В дневнике – твоем личном дневнике – описаны неоднократные попытки уговорить Шанти, отъявленного прислужника Змея, покинувшего Легион, вывезти во Внешний мир тебя и твою дочь. В нем также описаны твои замыслы проникнуть в Большой дом, выкрасть телефон, предназначенный для экстренных звонков, и связаться с федералами с явным намерением оклеветать Семью и призвать Чужаков атаковать нашу обитель. Наконец, в дневнике содержится твой план напасть на брата Эймоса накануне его еженедельной поездки за припасами и угнать наш общий автомобиль, предположительно захватив с собой Мунбим в качестве невольной заложницы. Итак, я повторяю вопрос: признаешь ли ты себя виновной в склонении члена Легиона Господня к греховному проступку?

Я гляжу на маму, и перед глазами у меня все плывет. Она хотела сбежать? Вместе со мной? Почему?

Она снова сплевывает кровь и произносит:

– Катись к дьяволу.

– Эта участь ждет тебя, а не меня, – кривится отец Джон. – С прискорбием признаю тебя виновной и по этому обвинению. Учитывая тяжесть преступлений и масштаб твоего вероломства, я не вижу иного выхода кроме как отлучить тебя от Святой церкви Легиона Господня на веки вечные. Господь благ.

– Господь благ, – повторяют Центурионы и жены Пророка. Моя мама не произносит этих слов, и я – впервые в жизни – тоже.

– У тебя есть полчаса, чтобы собрать вещи, – говорит отец Джон. – По истечении этого времени Эймос отвезет тебя в Город, и мы будем избавлены от твоей ереси. До отъезда тебе запрещено разговаривать или любым другим образом общаться с бывшими Братьями и Сестрами. Это ясно? Тебе здесь больше не рады.

– Если ты решил, что я уеду без моей дочери, то ты еще безумнее, чем я думала, – заявляет мама.

Что? Белла снова ахает.

– Отче, – дрожащим голосом произношу я, – что…

Пророк расплывается в улыбке.

– Брат Хорайзен, – говорит он Центуриону, – выведи Мунбим во двор и ждите там. Центурионы остаются здесь, все прочие – марш наверх.

Белла, Агава и Стар торопливо, не оглядываясь, поднимаются по лестнице. Я встречаюсь глазами с мамой, и, хотя ее взгляд по-прежнему полон гнева, я замечаю в нем что-то еще, от чего земля уходит у меня из-под ног, а желудок завязывается узлом. Растерянность. Страх. Я вижу, как страх растекается по маминому лицу, перепачканному кровью, и вдруг понимаю: она знала, что ее ждет, и была к этому готова, но что-то пошло не так.

– Идем. – Хорайзен разворачивает меня к двери.

Я упираюсь, но сопротивляться Хорайзену – все равно что пытаться остановить Землю. Мама оборачивается и глядит мне в глаза, пока он уводит меня прочь, а я начинаю плакать. В глубине души я ненавижу себя за слабость, но ничего не могу с собой поделать. Просто не могу.

– Мама! – кричу я. – Мама, скажи ему, что ты этого не делала! Ты должна ему сказать!

Мамино лицо сморщивается, она отводит глаза.

– Мама! – воплю я, когда Хорайзен распахивает дверь и выпихивает меня за порог. – Отче, не надо! Пожалуйста, не надо! Мама!

Дверь захлопывается. Хорайзен выволакивает меня на крыльцо и силой усаживает на одну из скамеек, стоящих вдоль стены в глубине крыльца. Я визжу и рыдаю, молочу кулаками и лягаюсь, но он этого словно не замечает, лишь держит медвежьей хваткой и мягко шепчет:

– Тише, тише, девочка. Ничего не поделаешь. Всевышний не ошибается, сама знаешь. Господь благ.

Я как будто бы покидаю собственное тело. Понимаю, звучит странно, однако по-другому это состояние не описать. Я все так же сижу на скамейке, Хорайзен удерживает меня своими ручищами, но в то же время я нахожусь где-то еще. Я бегу через пустыню за дальним краем Базы, и волосы развеваются на ветру, я плыву по прекрасному синему небу – вокруг покой и безмятежность, я лежу в постели у себя в комнате, все хорошо, и ничего не плохого не случится. Ничего плохого не случится со мной никогда.