Уилл Хилл – После пожара (страница 31)
Бу´хающий кашель Хорайзена стал еще одной приметой жизни на Базе, таким же обычным звуком, как урчание генераторов, и таким постоянным, что его уже никто не замечал, если только не отрывался от своего занятия и не прислушивался специально. Кожа Хорайзена приобрела мертвенную бледность, которую не брало даже солнце, и, пожалуй, двигаться он стал чуть медленнее, но каждый новый день встречал с прежним энтузиазмом, с прежней улыбкой, широкой и теплой. И все-таки он умирал. И все это знали.
По просьбе самого Хорайзена отец Джон объявил о запрете обсуждать болезнь Центуриона при нем самом и приказал Легионерам относиться к их Брату так же, как раньше. Однако рак навис над всем, словно черная туча, и через несколько месяцев, когда Хорайзен на глазах у всех стал чахнуть, многие из моих Братьев и Сестер начали его сторониться. Невыносимо смотреть, говорили они, как он угасает.
И для меня это было мучительнее всего. Хорайзен ни разу, ни единым словом не пожаловался, но те, кому хватало мужества взглянуть ему в глаза, видели в них боль – боль из-за того, что близкие люди отворачиваются от тебя, пускай даже утверждают – и, несомненно, искренне в это верят, – что поступают так потому, что слишком сильно тебя любят и не могут смотреть на твои страдания.
Из барака Центурионов доносится кашель – тяжелый, вязкий, влажный. Потом он прекращается, и вся База замирает.
– Все? – спрашивает Хани. – Умер?
Я не отвечаю. Тишина на Базе никогда не бывает полной, даже глухой ночью, но на протяжении долгих секунд я не слышу ничего, кроме монотонного стрекота цикад и шелеста ветра в кронах. Потом, будто наконец оживший строптивый мотор, жуткий захлебывающийся кашель возобновляется.
Хани хватает меня за руку.
– Идем, – говорит она.
– Куда?
– Куда-нибудь, – пожимает плечами она, – подальше отсюда.
Я выжимаю из себя самую убедительную улыбку, на какую способна, и послушно иду за ней к огороду. Солнце палит, жар покалывает кожу, а в голове вертится вопрос, который отец Джон задал мне у себя в кабинете: когда Хорайзен Вознесется, кто займет его место и станет новым Центурионом?
Судя по подслушанным разговорам, большинство полагает, что вероятных кандидатов трое. Возможно, то, что отец Джон поинтересовался моим мнением о Нейте, делает последнего четвертым претендентом, хотя я не уверена, рассматривал ли Пророк его кандидатуру всерьез или ему просто было любопытно поглядеть на мою реакцию.
Джо Нельсон, первый из трех, чьи имена я слышала, до вступления в Легион был мормоном, но мы никогда не осуждали то, как человек жил, прежде чем нашел Истинный путь и был призван в ряды Легионеров. Джо владел маленькой фермой на севере Юты, а на Базе с незапамятных времен отвечал за выращивание продуктов и присматривал за садом-огородом. Эти обязанности он взял на себя сразу по прибытии и за год превратил отведенный под грядки клочок земли – каменистый пустырь, заросший сорняками, – в большое аккуратное поле, разделенное на шесть частей, возродил почти засохший фруктовый сад, построил и оборудовал четыре курятника, а также позаботился об убогом стаде тощих коров, сделав из них упитанных красавиц, обеспечивающих Легион свежим молоком.
Джо работает с невероятным усердием, без жалоб и нытья. Благодаря своей изобретательности и энтузиазму он заслужил репутацию человека, который без устали трудится на благо своих Братьев и Сестер. Общее правило об отбое в десять вечера бόльшую часть года на него не распространяется; как правило, он первым из Легионеров встречает утро, задолго до рассвета покидая свою хижину, прилепившуюся возле хозяйственных построек, и частенько возвращается обратно уже после заката. Учитывая все это, в Легионе его любят.
Чего не скажешь о Джейкобе Рейнольдсе, которого почти все – из тех, кто не против поговорить на эту тему, – считают наиболее вероятной заменой Хорайзену. Его прибытие в Легион за день до Чистки всегда считали подозрительно удобным – это мнение разделяли даже самые рьяные сторонники отца Джона, радостно воспринявшие переход власти к нему. Нас всех не покидало ощущение, что Джейкоб явился слишком поздно и никоим образом не заслуживает близости к Пророку, которой теперь наслаждается, хотя как раз по причине той самой близости никто не осмелился бы высказать этого вслух.
У него чудовищно толстая фигура – поперек себя шире, редеющие волосы и красная физиономия; он вспыльчив и на дух не выносит тех членов Легиона, которых считает Вертопрахами – он так и произносит это слово, как будто оно пишется с заглавной буквы. Джейкоб Рейнольдс живет один в ветхой лачуге на западной окраине Базы, максимально далеко от всех остальных, и едва ли найдется хоть один Брат или Сестра, кто считает его своим близким другом. Однако он, безусловно, истинно верующий; человек, яро, фанатично преданный Пророку.
Это Джейкоб записывал все воззвания отца Джона, долгие дни и ночи проводя бок о бок с Пророком, пока с ним и через него говорил Всевышний. Это Джейкоб каждое воскресное утро готовит часовню к еженедельной службе. Известно даже о нескольких случаях, когда отец Джон, будучи занят неотложными делами, отправлял просивших у него духовного совета к Джейкобу, и уже одно это делает его серьезным претендентом на ответственную должность Центуриона, чья первейшая задача – служить примером, на который должны равняться все члены Легиона Господня.
Итак. Джо Нельсон. Джейкоб Рейнольдс. Остается третий кандидат, тот, кого я назвала отцу Джону в ответ на его вопрос.
После
– Люк ясно дал понять, что хочет стать Центурионом? – спрашивает агент Карлайл.
Киваю.
– Как?
Я пожимаю плечами и расчесываю левую кисть, закрытую свежей повязкой. Сестра Харроу сменила бинты, когда после завтрака пришла забрать поднос. Взглянув на руку, она с улыбкой кивнула и сообщила, что рана выглядит гораздо лучше. Мне пришлось поверить ей на слово – смотреть я не хотела.
– Это было очевидно, – говорю я. – Он не мог сказать об этом напрямую, потому что… в общем, вы понимаете.
– Потому что Центурионов выбирает Господь, – подает голос доктор Эрнандес. – И самому заявить о своем желании – это ересь.
– Верно, – подтверждаю я. – А Люк не дурак, поэтому молчал. Вместо этого он говорил об ответственности, о том, что настала пора новому поколению Легиона выйти вперед и что он представляет авангард этого нового поколения. Все понимали, что он имеет в виду на самом деле.
Агент Карлайл улыбается.
– Это его слова или твои?
– Его. Я не раз слышала это от Люка.
– «Авангард поколения», – повторяет агент Карлайл. – Довольно цветисто для паренька, который прижимает девушек к стенке и обзывает шлюхами. Почему он хотел стать Центурионом?
Я корчу гримасу.
– Так нечестно.
– Ты о чем? – хмурит брови агент Карлайл.
– Пользоваться тем, что вы видели на сеансе КСВ. Я знаю, что вы смотрите и слушаете, и Хани тоже в курсе, а почти все остальные – нет. У них сохраняется иллюзия, что они в своем кругу, и им это важно.
Доктор Эрнандес бросает взгляд на своего соседа.
– Ты права, это нечестно. Прошу меня извинить, но все-таки жду твоего ответа.
– Я забыла вопрос.
– Почему Люк так хотел стать Центурионом?
– Он честолюбив, – говорю я.
– Легион Господень был создан для служения Богу, – говорит доктор Эрнандес, – а не для личного прославления, так ведь?
– Так. Но люди всего лишь люди. Всегда хотят быть в центре внимания.
– Люк тоже такой?
– Вы наблюдали за ним на КСВ. Как по-вашему?
– Я увидел юношу с серьезными психологическими проблемами, – высказывается доктор Эрнандес. – Очевидно, он жалеет, что выжил в пожаре.
В кабинете повисает тяжелая тишина. Агент Карлайл искоса поглядывает на психиатра – он как будто не ожидал, что тот действительно ответит на мой вопрос. Да я и сама не ожидала и в глубине души сомневаюсь, не вырвался ли этот ответ помимо его воли, поскольку на щеках доктора Эрнандеса проступают алые пятна.
– Вы помогаете ему справиться? – спрашиваю я.
– Делаем все возможное, – кивает он.
– Почему в последние два дня Люка не было на КСВ?
Доктор Эрнандес колеблется, явно раздумывая, говорить или нет.
– После того как вы затронули тему вознесения, Люк сильно разволновался, – наконец произносит он. – Пришлось ввести ему успокоительное, и, конечно, как ты легко можешь представить, это оказалось именно тем, о чем предостерегал отец Джон, говоря о внешнем мире. После такого достучаться до Люка было… сложновато.
– С ним все будет в порядке?
– Мы надеемся достичь положительных результатов.
Я с подозрением хмурюсь.
– Вы это уже говорили.
– Знаю, – кивает доктор. – И по-прежнему не теряю надежды. Сегодня он должен присоединиться к вам на сеансе КСВ.
– Но обещать, что он поправится, вы не можете?
Доктор Эрнандес качает головой.
– Нет. Не могу.
Перед моим мысленным взором всплывает картина: федералы выносят орущего и вырывающегося Люка с Базы, а вокруг бушует огонь. Меня передергивает.
– Спасибо, что сказали.
– Возможно, мне не следовало этого делать, – говорит доктор Эрнандес. – Кроме того, очень важно, чтобы ты больше ни с кем это не обсуждала и не дала понять Люку, что о чем-то знаешь. Прости, что ставлю тебя в такое положение, но это ради всеобщей пользы.