Уилл Хилл – После пожара (страница 29)

– Да.

– И после этого деятельность по привлечению в Легион новых членов прекратилась?

– В каком смысле?

– Ты и другие девочки перестали ездить в Лейфилд и раздавать брошюры. Взрослые больше не читали публичных проповедей вроде той, на которой твой отец услышал Хорайзена.

– Да, – подтверждаю я. – Все прекратилось.

– А раньше, до чистки, было в порядке вещей?

Киваю.

– Большинство Братьев и Сестер делали это охотно. Даже отец Патрик не реже двух раз в год выезжал в город с проповедями. Отец Джон выступал очень часто, после того как присоединился к Легиону.

– Он был убедителен?

– Я уже рассказывала, как он вел себя во время выступлений. Вместе с ним я не ездила, но предполагаю, что его речи действовали и на Чужаков. После его проповедей Легион всегда пополнялся новичками.

– С Джейкобом Рейнольдсом он тоже познакомился, когда нес слово Божье? – уточняет агент Карлайл.

– Наверное, – пожимаю плечами я.

– Но после чистки новых членов в Легион уже не принимали? – спрашивает доктор Эрнандес.

– Еще несколько человек все же прибавилось. Отец Джон говорил, что Господь всегда укажет достойным Истинный путь и тот приведет их на Базу.

– Так и было?

Киваю.

– Люди приходили к главным воротам, как Нейт, узнав про нас от кого-то. Но их было совсем мало, и почти всех отец Джон разворачивал обратно.

– А ворота были большими? По твоим описаниям, во времена отца Патрика они представляли собой всего-навсего три сколоченные доски?

– После Чистки ворота переделали. Отец Джон счел, что они недостаточно прочные и немедленно приказал Центурионам укрепить их железом и колючей проволокой.

– То есть наружу никого не выпускали, а незнакомцев не привечали?

Киваю.

– Значит, твои братья и сестры, родившиеся после чистки…

– …ничего не знают о жизни извне. Они никогда не видели Внешнего мира своими глазами и знакомы с ним только по рассказам. Но я его еще помню. Думаю, Люк и еще несколько подростков тоже, а малыши – нет.

Мужчины переглядываются. Я наблюдаю за тем, как они осмысливают мои слова, и гадаю, что доктору Эрнандесу сообщили в телефонном звонке из Остина, когда попросили лично взять трубку, и понимал ли он, с чем ему и его коллегам придется иметь дело. Он долго пишет в блокноте, затем делает глубокий вдох.

– Так, – говорит доктор, – какие еще перемены произошли?

– На ночь нас стали запирать в комнатах, – отвечаю я. – Это началось при отце Джоне.

– И тоже было прописано в воззваниях?

Я пожимаю плечами.

– Вам видней, вы же их читали.

– Читал, – кивает доктор Эрнандес.

– Тогда зачем спрашиваете, что в них написано?

– Потому что значение имеют не только факты. Потому что мне важны твои ответы, важно, о чем ты считаешь возможным или невозможным говорить. Меня интересуют твои границы.

Мои границы?

– Значит, вы просто пытаетесь меня на чем-то подловить? – спрашиваю я.

Доктор Эрнандес вытаращивает глаза, его лицо приобретает, мягко говоря, изрядно удивленное выражение.

– Вовсе нет, – произносит он. – Пожалуйста, не надо так думать. Знаю, в твоем опыте пережитого есть аспекты, которые тебе не хочется обсуждать, и я уважаю твое желание. Установка границ – это полезно. Моя задача – попытаться найти такое место, где ты почувствуешь, что можешь передвигать эти границы, можешь откровенно говорить обо всем, что тебе пришлось вынести, даже о том, что ты сейчас не хотела бы вспоминать. Вот это и будет настоящим прогрессом.

Я сбита с толку. Доктор Эрнандес будто бы разговаривает на другом языке, для меня непонятном.

– То есть вам неважно, если я совру?

– Меня устроит, если ты будешь говорить правду в том объеме, который готова открыть, вот и все. Хочется верить, в этом моя позиция неизменна.

Агент Карлайл поднимает руку, точно школьник, который знает ответ на вопрос.

– Я тоже буду только за, если ты решишь говорить правду, – улыбается он. – Это чертовски облегчит мне жизнь.

Доктор Эрнандес хочет приструнить его строгим взглядом, но и сам прячет скупую улыбку. Я же просто качаю головой – стараюсь изобразить неодобрение.

– Давайте продолжим, – говорю я. – Если, конечно, наш общий цирк закончился.

Доктор Эрнандес кивает, в уголках его губ еще задержалась тень улыбки.

– Ладно. Итак, по ночам двери всех спален запирали снаружи? Насколько я помню, в воззваниях напрямую это не прописано.

– Не всегда. Отбой, как и раньше, начинался в десять, если отец Джон не отдавал других распоряжений, и Центурионы то запирали двери, то не запирали. Но если уж запирали, то до самого утра.

– В этом была какая-то закономерность?

– Что вы имеете в виду?

– Например, на одной неделе двери запирались, а на следующей – нет, или запирались во все дни, кроме выходных – субботы и воскресенья?

Я качаю головой.

– То есть с вечера никто не знал, будет ли его дверь заперта?

Снова качаю головой.

– Отличный способ держать людей в подчинении, – бормочет себе под нос агент Карлайл. – Заставлять воспринимать тот факт, что их не заперли, как великую милость.

Доктор Эрнандес кивает и делает короткую запись в блокноте.

– Сами Центурионы под замком никогда не сидели? – уточняет он.

– Нет, – улыбаюсь я.

– А отец Джон?

Я с трудом сдерживаю желание расхохотаться.

– Нет, конечно.

– Это правило его не касалось?

Мотаю головой.

– Как и большинство прочих, – вставляет агент Карлайл.

Пожимаю плечами.

– Ну, в общем, да.

– Правила были зафиксированы письменно? – задает очередной вопрос доктор Эрнандес. – Члены Легиона могли их прочесть?