Уилл Гомперц – Думай как художник, или Как сделать жизнь более креативной, не отрезая себе ухо (страница 20)
По окончании учебы он, не теряя времени, снял мастерскую и принялся за работу. Его замысел был прост: он хотел ввести образ чернокожего в западный канон живописи. Всю жизнь Маршалла учили разбираться в живописи белых художников, писавших белых людей; почему бы не познакомить мир с чернокожими?
Питер Дойг черпал вдохновение в физических пространствах, Рембрандт – в личных переживаниях, Маршалл нашел его в расовой политике.
Маршалл знал, что сделать это будет нелегко. Он вырос на Юге США и в конце 1950-х – начале 1960-х годов своими глазами наблюдал культурную маргинализацию черного населения. В 1963 году его родители перебрались в Лос-Анджелес и поселились в том самом районе, где года два спустя вспыхнуло печально известное восстание в Уоттсе.
Мир искусства не спешил признавать и принимать в свои ряды деятелей с другим, кроме белого, цветом кожи, принадлежащих к другой, кроме западной, культуре. Прошло полвека, прежде чем в Голливуде решились снять фильм о жизни Мартина Лютера Кинга-младшего и в 2014 году наконец выпустили «Сельму». Британский актер Дэвид Ойелоуо, сыгравший в фильме роль Кинга, говорил мне, что, по его мнению, без подтасовки фактов там не обошлось.
С этим Маршалл, убежденный борец за представительство чернокожих в западном искусстве, смириться не мог – и не мирится по сей день. Тем не менее он принял эту игру и даже добился в ней успеха. Престижный Музей искусств округа Лос-Анджелес LACMA первым из крупных американских музеев купил одну из его картин: это групповой портрет
Керри Джеймс Маршалл. De Style’, 1993
Перед нами афроамериканская парикмахерская, в ней четыре клиента и парикмахер. Все чернокожие. Вокруг множество деталей афроамериканской культуры. Горизонтальные и вертикальные линии, как и цветовая палитра, перекликаются с модернистской эстетикой Мондриана; в основном автор пользуется базовыми цветами, которые так любил великий нидерландец.
Мы же не роботы. Жизнь гораздо увлекательнее, когда у тебя есть свое мнение.
Вы, возможно, подумаете, что Маршалл стремился вписать свою работу в канон западного модернистского искусства. Отчасти это так и есть, но свою главную цель он видел иной: добиться, чтобы его произведения встали в один ряд с творениями великих мастеров живописи. Благодаря
Мне, однако, представляется, что картину Маршалла, какой бы современной она ни была, вполне можно повесить рядом с «Ночным дозором». Внешние признаки сходства двух полотен еле уловимы. К примеру, у Рембрандта из темноты заднего плана на светлый передний план выступают белые фигуры, а Маршалл подчеркнуто меняет цветовую гамму на противоположную: у него черные фигуры на белом фоне приближаются к затемненному переднему плану.
Рембрандт ван Рейн. Ночной дозор, 1642
Это полотно свидетельствует об остроумии чернокожего американского художника, которое и помогло ему стать заметной фигурой в мире искусства. Однажды, зайдя в его чикагскую мастерскую, я увидел множество колоритных картин, навеянных произведениями мастеров прошлого – от Веласкеса до Мане, – причем все сюжеты связаны с современной Америкой, а их персонажи исключительно чернокожие. Спустя полгода эти картины уже были выставлены в галерее, расположенной в престижном лондонском районе Мейфэр и принадлежащей его знакомому торговцу произведениями искусства. Все полотна были проданы за хорошие деньги; некоторые, подозреваю, ушли в те самые музеи, куда в свое время регулярно ходил Маршалл, не находя там ничего, похожего на привычный ему мир.
Маршаллу удалось создать несколько прекрасных произведений искусства именно потому, что у него на все имеется своя особая точка зрения. Он верен этому принципу во всех проявлениях жизни. Однажды я лично в этом убедился, когда по ошибке явился к нему домой, не сразу сообразив, что его мастерская расположена в нескольких кварталах дальше. Дверь открыла жена Маршалла, актриса Черил Линн Брюс. Мое появление на пороге их дома, а не в мастерской художника, как планировалось, ее, мягко говоря, не обрадовало. Она проверила мои документы и лишь после этого вежливо пригласила зайти.
Не хочу ли я кусочек торта? Она его только что испекла.
– С удовольствием, – ответил я.
Она указала на металлическую сушку над раковиной, где рядком стояли тарелки, и скомандовала:
– Выбирайте.
Я растерялся.
– Берите тарелку, – настойчиво повторила она, а затем объяснила, что коллекционирует тарелки – единичные экземпляры. И предлагает каждому гостю самому выбрать себе тарелку.
– Мы ведь не роботы, – заметила она. – Жизнь гораздо увлекательнее, когда у вас есть свое мнение.
Глава 8
Художники – люди смелые
Смелость – это качество, которое обычно ассоциируется с конфликтом. Мы чествуем солдат за храбрость и, как героев, чтим звезд спорта, бросающих вызов более сильному сопернику и одерживающих победу. Давид стал легендой, победив Голиафа.
Смельчаки показывают, на что они способны, только в чрезвычайных обстоятельствах. Они приложат чуть больше сил, чем все прочие, пойдут на риск, на который многие из нас не решатся, и первыми отважно ринутся на врага. На мой взгляд, высшая форма отваги – это героизм тех, кто рискует собственной жизнью ради спасения других людей.
Но есть и иной вид смелости…
Существует особый вид отваги, в основе которой лежит все та же личная уязвимость человека, хотя непосредственной угрозы его физическому существованию и нет. Я говорю о психологической отваге. Требуется немалое мужество, чтобы, когда никто не ждет, подняться во весь рост и, обращаясь к потенциально враждебной аудитории, громко сказать все, что думаешь и чувствуешь.
Именно такое мужество имела в виду легендарная законодательница моды Коко Шанель: «Самая большая смелость – это мыслить самостоятельно. Вслух».
Именно это и делают художники, добровольно подвергая себя опасности. Они обнажают перед нами душу: «Вот, смотрите!» – хотя сами совсем не уверены, что у них получилось создать нечто достойное нашего внимания. Как говорил Анри Матисс, «творчество требует смелости».
Требуется немалое мужество, чтобы выразить свои идеи и чувства на публике.
Никому не хочется оскандалиться перед друзьями, близкими и даже незнакомцами. В каждом из нас природой заложено стремление избегать подобных ситуаций. Мы с рождения склонны сомневаться в себе, особенно когда дело касается творчества. И даже если мы вполне уверены в своих силах или достаточно глупы, чтобы подставить плоды нашего творчества под огонь критики, нас удерживает сомнение. Наша врожденная стыдливость спасает нас от позора.
В эту минуту мы испытываем облегчение и даже радость. Вообще говоря, скромность – вполне достойное качество. Но в том, что касается творчества, оно не всегда уместно и порой смахивает на громоздкий диван, за которым удобно прятаться. Каким бы пугающим и неестественным нам это ни казалось, публичное выражение своих мыслей требует определенной дерзости, многими из нас принимаемой за самонадеянность и даже нахальство. Мы говорим себе: «Что это я о себе возомнил? Гения из себя строю? На свете полным-полно людей гораздо более талантливых, чем я. Куда я лезу?»
И пошло-поехало: даже если скромность и не блокирует полностью нашу креативность, то наверняка ее ограничивает. На самом деле мы просто трусим. Нам хочется поделиться с человечеством своими оригинальными идеями, но духу не хватает. Возможно, именно это имел в виду Аристотель, заметив: «Вы никогда ничего не добьетесь в этом мире без мужества».
И правда, чтобы творить, нужно рисковать. Нужно верить не только в себя, но и в человечество, в то, что мир будет к вам справедлив. Да, вас станут критиковать, а критика ранит, порой больно. Не исключено, что в ваш адрес раздастся дружный хор осуждения.
Чувство неприятия со стороны окружающих переживал едва ли не каждый новатор, так что считайте это обязательным этапом творчества. Известно, что в свое время группа «Битлз» не вызвала у публики никакого интереса. А сколько издательств категорически отвергли книги Дж. К. Роулинг? Разве это их остановило? Нет. Добавило им решимости? Конечно. Вспомним строки Вергилия: «Так восходят до звезд, о сияющий доблестью новой отрок»[13].
Полагаю, о чем-то подобном думал и тридцатидвухлетний итальянский мастер Микеланджело Буонарроти. Не исключено, что, когда он стоял на шатких деревянных лесах в центре Рима – города, где великий поэт за тысячу лет до рождения Микеланджело произнес эти мудрые слова, они звучали в голове художника.
Шел 1508 год. Микеланджело, блестящий художник, известный, однако, своим буйным нравом, был глубоко уязвлен: незадолго до того папа римский Юлий II, его всемогущий покровитель, отменил очень выгодный заказ: высечь из мрамора достойное понтифика надгробие. Обозленный Микеланджело немедленно покинул Рим и уехал домой, во Флоренцию.
Угрозами и лестью папа убедил его вернуться, но вскоре после приезда Микеланджело обнаружил, что атмосфера вокруг Святого престола сгустилась. Он не без основания заподозрил, что любимый архитектор папы Донато Браманте добивается его отстранения и уговаривает Юлия II взять на его место молодого выскочку, недавно появившегося в окружении папы. «Выскочку» звали Рафаэль.